Неглубокие следы

Владислав Геннадьевич относился к тому как к нелюбимому предмету мебели. Выбирал не сам, устанавливал не сам, глаз не радует, но иногда полезна. Владислав Геннадьевич был не стар, но воспринимал себя как старожила конторы, мамонта в собственной тайге. Да и на самом деле, в знании закона и искусстве обработки клиента потягаться с ним не вызвался бы никто.

Страхование жизни – занятие ответственное. Подобные контракты Жанна Владимировна доверяла исключительно ему. А Олег мог наблюдать за работой старшего товарища, набираясь бесценного опыта хоть до второго Пришествия.

– Владислав Геннадьевич, что с вами случилось? – опешила проследовавшая было за ним Женечка.

– Там человек разбился, – сухо ответил он.

Ее руки, державшие дымящуюся чашку дрогнули, плеснув немного кофе на светлый ковролин, на котором до того отпечатались следы его грязных ботинок.

– В смысле, разбился? – шепотом переспросила она.

– Как ваза или стакан? – в свойственной ему бесцеремонной дурашливой манере уточнил Олег.

– Можно сказать и так. Вдребезги. Не склеишь.

– У вас кровь на лице…, – Женечка начала закатывать глаза.

Но Олег подоспел, вовремя приняв горячую чашку у нее из рук, и фривольно обхватив девушку за талию. Он стоял довольный, прихлебывая свободной рукой кофе и с любопытством пялился на Владислава Геннадьевича.

Чертыхнувшись, тот бросил портфель на пол и отправился отмываться в туалет.

За годы работы в конторе отношения с уборной комнатой сложились у него по-мужски доверительные.

То была его крепость и его правила. Здесь он был неуязвим и ни для кого не досягаем, предпочитая мочиться в строго определенный писсуар. А серый кафель, запах антисептика и жидкого мыла оказывали почти терапевтический эффект, помогая собраться с мыслями.

Тяжко вздохнув, он оперся о край раковины. Теперь нужно было выдержать дуэль со своим вторым «Я». Делать это следовало быстрее, чтобы не успеть передумать и не испугаться. И он поднял взгляд.

Из зеркала смотрел худощавого нервического сложения человек с обширной лысиной.

У него все не получалось к ней привыкнуть. Бескрайняя, как очередное поле проигранного боя, она напоминала ему о приближающейся старости, немощи и, не дай боже, импотенции. Лицо и высокий лоб покрывала заметная багряная сыпь, как будто маленькая дочка баловалась краской. Она старательно промакивала кисточку о краешек стакана, наполненного водой, и с нее летели брызги не отмывшейся как следует краски.