Душа поэта

Потом в Германе иль Дон Жуане

В зрелости себя мы узнаём,

Когда вдруг во власть к Пиковой Даме

Или к Командору попадём.

Как Онегин, когда понимаем,

Что прошли мимо любви своей,

То простить всем сердцем умоляем,

Но былых уж не вернуть страстей.

Снисходило свыше вдохновенье

К баловню удачливой судьбы,

В вечность мог он превращать мгновенья,

Речь коль заходила о любви.

В его стихах ни тоски, ни горя,

Жизнь настоящая течёт в них.

В том и была для нас его воля,

Чтоб берегли мы близких своих.

Лермонтов

1

Офицер с лицом иконописным.

Фрау Кирхгоф ладонь подаёт.

Отблеск свеч на шаре серебристом

Свет на то, что ждёт, сейчас прольёт.

Расправились на лице морщины,

В глазах вещуньи сотни огней.

Мелькнула улыбка у мужчины

В ожидании добрых вестей:

– Что, скажи, грядёт моя отставка?

Время стихам смогу посвящать?

– Ничего, – отвечала гадалка, –

Ты не сможешь больше написать.

Ждёт, поручик, отставка такая,

Где выглядеть будет суетой

Неугомонная жизнь земная.

Обретёшь ты там вечный покой.

За то, что винил в смерти поэта

В дерзком стихе самого царя,

Отстранён от двора ты за это

И надеешься на милость зря.

В свете стал ты лишним человеком,

С болью в сердце едешь на Кавказ

Грудь под пули подставлять абрекам,

Ждёт опасность не там на сей раз.

Должен ты бояться не черкеса,

А того, кто как ты – светский франт.

Станет для него, как для Дантеса,

Камнем преткновения талант.

Больше в Петербург уж не вернёшься,

Ход судьбы не изменить, поверь.

С тем, над кем частенько ты смеёшься,

Будет в скором времени дуэль…

2

Пришла депеша из Пятигорска –

О кончине Лермонтова весть.

Царь, с непосредственностью подростка,

Вскрикнул: «Собаке – собачья смерть!»

Глаза в пол опустили вельможи,

Мёртвая настала тишина.

– На себя сейчас вы не похожи, –

Побледнев, произнесла жена,

Предложила вместе удалиться

Для объяснения в кабинет,

Там сказала: «Россия гордиться

Будет поэтом чрез сотни лет!»

– Но он покрыл моё имя срамом, –

Государь в сердцах ей возразил, –

Для потомков прослыву тираном,

Хотя дорог и мне Пушкин был!

При Павле звенел бы кандалами

За оскорбленье царской семьи,

При Иване Грозном батогами

Иль плетьми б смутьяна засекли.