Владек Шейбал

– Влад, иди к нам, чего ты там один стоишь?

И вновь пришлось Владиславу спуститься в обычный-привычный мир людей, проснуться от мечтаний и неведомых дум. Медленно, переступая босыми ножками, он добрался до отца и брата, остановился чуть поодаль, как бы заранее очертив невидимую границу между ними и собой.

Станислав даже головы не повернул в сторону младшего сына: он был полностью погружен в работу, творчество – на большом белом листе, приколотым к мольберту, он старательно рисовал окружающий мир вокруг него.

Казимеж с интересом, боясь пропустить даже малейшее событие, наблюдал за работой отца, Владислав же, отвернувшись от них, направился к обрыву, чувствуя, как сердце замирает от захватывающего духа.

– Влад, не подходи близко к обрыву, упадешь, – сказал ему отец, ни на секунду не прерываясь от работы.

Казимеж, понимая его и умея читать волю отцова без наказа, подошел к брату, за руку отвел от опасности. Владислав покорно двинулся за ним, мыслями оставаясь в своем – отличном от их мире.

Наконец, закончив картину, Станислав оставил в сторону кисти, устало сняв очки, проговорил:

– Пора возвращаться домой, завтракать, – помолчал, оглядывая сыновей, в особенности младшего, – ну что такое, Влад? – воскликнул Станислав, указывая на босые, холодные от росы детские ножки. – Почему босиком, без обуви? Ты же замерзнешь, заболеешь.

– Папа, – молвил Владислав, указывая куда-то в сторону, где росло дерево, – сейчас полетит стая птиц.

– О чем ты, Влад? Где же птицы? – воскликнул отец, начиная вновь злиться на видения сына.

– Смотрите! – только и смог вскричать Владислав, как по мановению его руки из-за высокой травы с криком взмыли в воздух белые птицы, пронеслись низко над землей и в миг поднялись высоко, к небу.

Владислав распростер руки: маленький, в белой длинной рубахе – сам как птичка, и вновь ринулся к обрыву, подражая их полету.

– И я с вами полечу, возьмите меня с собой! – закричал он в вышину, не боясь не услышать ничего в ответ.

К нему подошел отец, взял на руки, прижал к своей груди, стараясь укрыть от утреннего ветерка. С нескрываемой заботой, подсказанной неким родительским долгом, Станислав прикрыл ледяные детские ножонки, проговорил:

– Ах, ты мой маленький птенчик, пойдем домой, – и тут же обратился к Казимежу, – оставь мольберт, я позже за ним приду.

Все трое устремились с холма на дорогу, ведущую к дому. У ворот в немом ожидании стояла Бронислава.