Раскол Панкеи

Смотрелось недурно, но вскоре дверь распахнул Фтор.

– А чего это вы без меня начали? – разозлился он. – И чего ты себя в центр поместил? А, красавица? – подлетел он к Помпее.

– Мы просто расставили инструменты, – устало отчитался тот.

– Ах, вот как?! – скрестил руки на груди желтоголовый.

Но никто не хотел затевать новую потасовку, и потому напряжение оставили висеть в воздухе не разреженным. Погрузились в тишину. Кто-то завис в телефоне, а кто-то ссутулился над листом бумаги.

Все ловили муз за титьки и пытались выдоить их парное святое молоко. Пустыня чесал карандашом за ухом, Уроборос отвлекающе сопел, Везувий активно тыкал кнопки в заметках, Фрикаделька вообще выглядел озадаченно и с немым вопросом вертелся, глядя по сторонам.

– Обмениваемся идеями спустя час, – подытожил Помпея, и мысли закрутились ещё быстрее.

– Ску-ка, – порой чеканил по слогам Фтор, но всё же что-то карябал и даже воодушевлённо подскакивал с дивана.

– Итак, время истекло, – отключил таймер Пустыня, – все управились?

– Типа того.

– Да, что-то есть, – прозвучали сонные ответы.

– Кто решится первым представить своё творение, – подравнял стопку листов Помпея, постучав ими по столу, – м?

– Я! – сухо откашлялся Везувий.

– Просим.

Все улыбнулись, и Везувий, поднявшись и перекатившись с ноги на ногу, запел:

«На душе так много ран,

Я твой милый каннибал,

Ты не бойся, не кричи,

Просто смерти подожди!

Я к тебе уже крадусь,

Скоро я тобой напьюсь,

Скоро я тебя поем,

Выпью жизнь из сочных вен…»

– Годно-годно! – зааплодировал Уроборос.

– Я не сомневался, что тебе понравится, толстяк! – облегчённо выдохнул Везувий, присаживаясь обратно.

– Что ж, теперь и я загорелся желанием презентовать свои стихи, – размялся Помпея, – итак, песня называется «Трахай».

– У-у-у! – прокатился одобрительный гул. – Давай зажги! – просвистел Везувий, и Помпея собрался с духом.

«Трахай-трахай девочек,

Трахай-трахай мальчиков,

Трахай-трахай мамочку,

Прав был мистер Фрейд!

Трахай-трахай бабушек,

Трахай-трахай кошечек,

Трахай-трахай Господа,

Прав был Люцифер!»

Голос его струился бархатно, но грубо.