Кратковременная потеря речи

По сути, произошла вещь простая – и человек, и слово всё более утрачивают свою таинственную самоценность, выходящую за пределы лингвистики и вообще за языковые пределы, становясь всё более и более «функциональными и “отдельными” объектами», ценность которых воспроизводима и может быть определена как успешность функционирования слова и человека в той или иной прагматической ситуации.

Проще говоря, и слово, и человек утрачивают на глазах свою изначальную «символическую природу». Они больше не отсылают к неизречённой своей и главной части, всё больше становятся не символами, а знаками.

Ибо символ, несмотря на то, что содержит в себе жизненный исток, слишком громоздок для логики, для быстрого и эффективного использования. Вещи природы и «вещи» языка расходятся.

Книга Коркунова – это отчаянная, сопряженная с болью попытка это расхождение (слова и вещи) преодолеть. Его всё ещё живые слова ищут возможности (поистине в своей интенции – космической) воссоединиться с вещами этого мира в ситуации, когда орган воссоединения почти что утрачен, почти что отмирает:

рыба-рыба-повитуха

намотай на плавник пуповину слов

и читай белое между строк

выбрасывай на берег мальков

волны отнесут к пристани боли

где в снастях запутались имена

    (курсив мой.

 – А.Т.)

Кстати, мастерство метафоры в книге порой виртуозно:

доска за которой обрывается голос

выводит себя из игры

комната внутри чужого тела

точная копия его присутствия в ней

В поэзии Коркунова попытка удержать «снастями стихотворения» имена, теряющие свой прежний смысл, происходит как усилие внешнего сращивания разошедшихся имен и вещей, как оплетение одних другими, как их взаимное проращивание:

…пока речь не перестала узнавать слова

а папоротник новых голосов не оплёл

оцепеневшие буквы…

Мы находимся в ситуации, где прежняя партия завершена, а:

новая игра

никак не начнётся

Мы также находимся в ситуации, где:

больше нет мест которых не подсмотреть

больше нет общего тела которого не раздать

больше нет признаков тебя и меня

есть только очередь и толпа

обнимающая

всех

Но это усилие вновь соединить вещи и их имена в промежутке «между старой и новой игрой» происходит в стихах на внешнем уровне, на уровне совместимости объектов, и в этом его тупиковость и одновременно драматизм.