Настя и кроличья лапка / Остров / Мазок. Три повести

И килограмм обычных помидоров с рынка пробьет брешь в его финансах на полтора месяца, потому что за квартиру – плати, за домофон – плати, за проезд – плати, за компьютер и телевизор в кредит, за стиральную машину в рассрочку, сыну – на одежду, обувь, какие-то карманные расходы, а еще на какие-то шиши надо существовать до следующей заработной платы, перебиваясь с хлеба на хлеб, и это хорошо, что хлеб еще дешевый.

А себе – хотя бы носки и джинсы. Но хрен там. И с Наткой они уже с полгода никуда не выбирались. Трещит семейная жизнь.

Много всего на душе. Много горечи и злости накопилось. Бьешься, бьешься, крутишься беличьим самцом в колесе, а вы смотрите по-рыбьи: чего там придурок от прилавка кричит? От радости я глотку деру. От радости.

– Покупай! Налетай!

Как на панели.

От несправедливости, от крика в горле застрял ком. Протолкнуть бы его с водичкой, да все Гульнар выпила – пустая бутылка под прилавком. Та еще цаца, кстати. Ни здравствуй, ни до свидания. Родственница толстозадая. Все они там друг другу родственники.

Чего сюда едут? От хорошей жизни? Едут и едут. Копятся, расползаются по рынкам, как саранча, а дома им не торгуется. Потому что русских повыгоняли, растащили все, что при Советах было построено – ай-яй-яй, холодно и голодно стало.

Ведь правда, правда.

Накрутив себя, Лаголев едва не гавкнул на какую-то старушку, подслеповато приблизившую к ценнику глаза.

– Что…

Сухость в горле спасла, дала опомниться. Он даже ущипнул себя пальцами правой за левую.

А так бы – гав-гав-гав! И в сумасшедший дом. Хотя вот же, в сумасшедшие дома сейчас тоже не всяких определяют. Нет финансирования на большое количество сумасшедших. Ишь чего, пожить захотели за казенный счет и прикидываются! Докажи, что буйный. Докажи, что общественно опасный.

Не буйный и не опасный – домой, домой, пусть родные с тобой, болезным, мучаются, а не государство.

– Что-то подсказать? – в конце концов, кашлянув, спросил Лаголев старушку.

– Не вижу, сколько у вас редис стоит, – сказала та.

– Семьдесят.

– Господи! А я думала, там единичка.

– Не сезон пока для редиски.

– Не, я уж не куплю.

Старушка махнула рукой и пошаркала дальше в своем замшелом пальто. Старенькая, такая же вызывающая жалость как та, что выманила у него десятку. Лаголев сжал челюсти. Ну, нет. Он не подает больше. Хватит. Кто бы ему помог. А? Нет желающих? Половину дня уже криком исходит.

– Овощи! Фрукты!

Торговля вяло, но шла. Будний день.