По дорогам жизни и смерти

Иду я так по площади Революции и вижу: на травке под деревцем… удивительно… сидят полукругом чёткими плотными рядами около сотни воробьёв… От изумления я остановилась, присела на скамейку и, забыв про книги, стала наблюдать…

Смотрю: а на деревце на нижних веточках, не высоко от земли сидят шесть воробьёв, а выше – ещё один… Из ряда вылетел воробей, взлетел на ветку и начал энергично взмахивать крылышками, чирикать очень возбуждённо, что-то сообщая сородичам или возмущаясь.

Похоже, воробьи на ветках, откликнулись на его сообщение, обменялись чириканьем.

Седьмой, верхний, чирикнул, и оратор-воробей вспорхнул и снова сел в плотный ряд на своё место. Потом вылетел другой оратор, сидящие на ветках опять что-то прочирикали, вынося какое-то резюме, и второй оратор вернулся на своё место. Это продолжалось многократно.

Воробьиные крылышки трепетали эмоционально, в чириканье менялась тональность. Вот это демократия! Всё как у людей… Толи воробьиное собрание, толи какая-нибудь сессия Верховного Совета.

Всё есть: сидящий плотными рядами коллектив, президиум, разгорячённые ораторы, машущие крылышками, обсуждение…

Удивительно, что недалеко от них сидели люди, жевали, сыпались крошки, но воробьи всерьёз решали свои проблемы.

Потрясающе! Я так и не дождалась завершения их собрания, вспомнила о книгах, про то, что надо отдавать долги, поднялась и пошла…

И до сих пор сожалею, что не досмотрела это воробьиное мероприятие до конца.

    2001 год.

Говорящая ворона

Я гостила в Москве у брата в загородном деревянном доме дореволюционной постройки. Ему перевалило уже на девятый десяток лет. Жена его, Екатерина Анисимовна, гостеприимная и милая женщина, умерла, и он остался один. Но и к одиночеству привыкают. Он спокойно доживал свой век, сам себе готовил и стирал, и постоянно что-то делая, бормотал под нос, оценивая свои действия.

Внуки и правнуки любили деда, но жизнь разметала их, и они оказались за границей.

Те, которые жили в Москве, один раз в неделю навещали деда со щедрыми гостинцами; холодильник набивался продуктами, и моё пребывание не обременяло брата.

Все комнаты этого старого большого дома, окружённого садом и вековыми липами, по воскресеньям заполнялись молодыми жизнерадостными голосами. Только одна комната оставалась свободной, в которой умерла бабушка. В ней меня и поселили.