Вариации на тему бессмертия

Но луч пронзил их, и еще, и еще, и наконец весь солнечный диск поднялся над ними, заслонив и тучи, и землю, и небо, и стекла трамвая, и окна, и стены. Его лучи засияли победно. И все исчезло.

Пациентка на больничной койке открыла глаза. Темные тяжелые веки поднялись из-под примятых повязкой волос. На вытянутом, бледном лице дрогнули напухшие и растрескавшиеся губы. Медсестра в заглаженном халате и с надменным взглядом резко одернула одеяло и огрубевшим от скуки жестом опустила на него перебинтованную руку больной.

С другой стороны постели врач с прыгающей бородкой глядел, казалось, чуть насмешливо, и какая-то женщина вытирала глаза и всхлипывала, наклоняя низко то и дело гладко зачесанную седую голову.

– Клара, Клара, зачем ты хотела убить себя, Клара?.. – чуть слышно шептала она.

– Ну что, дорогая моя, – бодро возгласил врач. – Очнулись? Хорошо, хорошо. Вы в рубашке родились, дорогая моя! Благодарите те пыльные мешки, что сгрузили под вашими окнами – пролети бы вы чуть мимо – и ваш романтический порыв кончился бы куда плачевнее!

– Клара, Клара… – вновь раздался чуть слышный шепот.

Девушка хотела что-то сказать, казалось, но лишь плотнее сжала губы.

– Ай-ай-ай, – продолжал врач. – Нехорошо! Посмотрите на свою мать! Как она из-за вас страдает! Да, понимаю. Депрессия? Меланхолия? Эх, молодость, молодость, юные мечты… А все погода виновата. Эти затяжные дожди и вечные туманы… Но – ничего. Сегодня солнце. Весна наконец наступила. Глядите – и поправляйтесь!

Он подошел к окну, с лязгом раздвинул шторы и открыл створки.

Бодрый уличный шум ворвался в полумрак палаты.

– Весна, дорогая моя. Наконец-то весна! Любуйтесь!

Седоволосая женщина вновь всхлипывала в углу.

– Ничего, ничего, – обернулся к ней врач. – все пройдет, не бойтесь. Ей сказочно повезло: упасть с такой высоты – и отделаться сотрясением мозга да парой ушибов!.. Второй раз родились, – назидательно подсказал он пациентке. – Цените. А второй раз прыгать… Нет, тут второй раз исключен, – он сказал это твердо и вновь обратился к матери.

 – Пойдемте. Пусть отдохнет. Больше ни о чем не беспокойтесь.

Они вышли. Улица шумела внизу. Клара недвижно смотрела на окно. Синее небо сияло над ярко освещенной крышей противоположного дома. Она все поняла: она умерла. Умерла. И всей-то жизни, которую помнить, было два часа…

Это сияние теперь никогда не угаснет. Эти очертания никогда не утратят своей умопомрачительной ясности.