Над маковым полем

– Эй! – отчаянно кричит подросток, – ты не смеешь от меня скрываться! Я должен разобраться во всём!

Но Умберто игнорирует его просьбы и всё глубже прячется в извилистых коридорах. Умберто затыкает уши, подавляет любые реплики и отгораживается неприступными стенами.

Умберто

Он знает Андерсена с самого рождения. Он всегда за ним приглядывает, помогает в учёбе, выполняет поступающие задания и соблюдает бдительность. Он не ведает ни сна, ни отдыха, ни хотя бы мимолётного перерыва.

Всего себя Умберто посвящает работе в огромной библиотеке. В ней возвышаются целые ряды полок, заваленные газетами, альбомами, виниловыми пластинками, книгами и прочими носителями информации. Нередко одно путается с другим, что-то бесследно теряется. С рассвета до заката добросовестный трудяга разбирает кипы бумаг, расставляет предметы на свои места, ищет старые данные и ведет беседы с Андерсеном. Они действуют сплочённо, но порой случаются и разногласия.

Как сейчас. Уловив смятение и лёгкое дрожание пола, Умберто понимает, что лучше поживее смотаться, отрубить всякие связи и не нарушать молчания. Он переживает, что всё им построенное, нажитое и возведенное в идолы может рухнуть, развалиться, как вера в Деда Мороза. Умберто просто не может этого допустить. Обесценивание моральных позиций чревато не только разочарованием, но и глубоким безвоздушным отчаянием. Ямой, из которой невозможно выбраться или хотя бы увидеть свет свободы.

Свет надежды.

– Отзовись! Я уже ни в чём не уверен! – говорит Андерсен. – Неужели эти дурацкие романы на самом деле вредны? Неужели литература ничем не отличается от рекламных плакатов? Только вместо колбасы «Дёнер» она толкает в массы позицию, что страдания круты и элитарны?! Помоги мне! – паникуя, трезвонит юноша. Он взвинчен, обескуражен, обезоружен и открыт.

Умберто ничего не остается, как откликнуться на слёзы своего подопечного:

– Нет, – упрямо отрезает он, – всем людям необходима дозированная порция стресса, иначе бы они утонули в бытовой рутине.

Не поддавайся софистическому мышлению массовки, – приводит доводы библиотекарь.

Слегка придя в себя и взглянув на противоречие со стороны, Андерсен чувствует под ногами твёрдую почву. К нему возвращаются трезвость и холодная рассудительность.

– Но Дали прав: ещё с XIX века запустилась мода на возвышенные мучения.