Острый угол

Чах над тяжелой струганой доской,

Ел от болезни ягоду-калину,

И осторожно наполнял картину

Почти нечеловеческой тоской…

Трещат дрова. Дождь сыплет в темноте.

От печки на стене мерцают блики…

Идея малая становится великой,

Когда ее разложат на кресте.

Идет гроза. Массивный крест тяжел.

Граненый гвоздь остер и полновесен…

Мир был тогда уже настолько тесен,

Что на Голгофу человек взошел!

Сверкают стрелы на небе пустом.

Играет ветер жиденькой бородкой.

Христос еще живой, с молитвой кроткой,

Еще земной, но… в нимбе золотом…

И мастера искусная рука

Показывает пышный двор Пилата,

Учеников смиренье, как когда-то

С тремя другими порешил Лука.

Он понял их: и мудрого Луку,

И Марка с Иоанном, и Матфея…

Беда не в том, что казнена идея,

Доступная свободно мужику,

А в том беда, что предана она…

И мастер осторожно, понемногу,

Работал кистью тайную тревогу,

Которая, присмотришься, видна.

Мне не известен ход судьбы моей.

Я верю в человека, словно в чудо,

Но знаю: где-то есть и мой иуда,

И для меня рожденный фарисей.

Свершится час и станет жизнь горька.

Но я его узнаю, лицедея, —

Он может быть в одежде фарисея,

И может быть в плаще ученика.

«Понимаете – какие чудеса!..»

Понимаете – какие чудеса!

С человеком говорит человек,

Человек другому смотрит в глаза,

Словно он его не видел весь век!

Говорит слова, как будто поет,

Словно за руку по тропке ведет,

Словно манит за собою собой

В ту долину, где рассвет голубой,

Где не травы под ногами – шелка,

Где зеленая клубится река,

Где желания полны остроты,

Где доверием пропахли цветы!

Понимаете, какие чудеса!

Время, словно растворилось в словах…

Домики

Густеет сумрак за окном,

Сгорел закат, умолкли птицы.

Мой сын за письменным столом

Карандашом рисует дом

Огромный красный – в две страницы.

Здесь будут окна, здесь – труба,

Вот это двери, вот – крылечко,

Чуть косовато, не беда,

А вот ведро и в нем вода,

И клен, и тополь, словно свечка!

Всё! Дом готов! Пора входить.