Провинциальные тетради. Том 1

И не перебьет табак усладительного запаха диких яблонь!..

Я чему-то безнадежно радуюсь: не то ласковому дыханью пустоты, которая вдруг оказалась способной на вздох; не то доброй успокоенности своей, что принесла с собой тихую музыку, появившуюся невесть откуда – с Индии или с Китая…

Может быть и вправду, музыка не нуждается в инструментах и нотах. Она просто существует или не существует.

Все, что вокруг, – музыка.

И мне кажется странным свое бытие – сплошная цепь неведомых чудачеств и невезений – бесцелостное бытие, существование от станции к станции, от восхищения до разочарования.

Наверное, это у всех так. Смешные мирки окружают нас, а смешные оттого, что мы их не понимаем, что все наши мысли одномерны и жизнь наша – плоскость.

Но все вещи разговаривают между собой, я знаю. И люди тоже разговаривают.

Вот из вагона вылез местный нефтяник, почетный отец семейства – они у меня едут в последней плацкарте – он в футболке и спортивных штанах.

«Душно».

Я ему ничего не отвечаю.

«Что-то долго стоим здесь…»

«К утру отправимся…»

Я шучу.

«Студенты?»

«Да».

«И каждое лето так?»

«Каждое лето».

О чем говорить? – не знаю.

Я отправляюсь вдоль вагона, со знанием дела проверяя буксы…

Такое ощущение, словно я брожу по тому свету, и название станции, должно быть, – Элизиум. Меня перевез Харон на тот берег.

И странно, что там все, как здесь: и слепые окошки пристанционных домиков, и трухлявый забор, и лоснящаяся под светом фонаря трава; и поезд… главное: поезд, мертвый, черно-зеленый, с бледным ночником по салону…

Стук-стук…

«Сонный сторож стучит мертвой колотушкой…»

И нет больше других звуков, кроме колотушки и музыки моего успокоения.

И не надо. Мне не нужно того, чего у меня нет…

Восхитительный мир открывается ночью – бесконечный и загадочный; листья тополя шелестят за спиной…

Откуда здесь, на севере, тополя? – видно, деревья всюду спешат за нами…

Но все, что я хочу сказать, не больше, чем слова; и если бы я захотел спеть, то это было бы не больше, чем песня – звуки и ноты вперемежку с буквами; и краски на моем холсте – не больше, чем оттенки цвета, чьей-то властной и безжалостной рукой запрятанного в жестяные тюбики.

Зачем?..

И я не знаю, отчего человек так стремиться понять то, что очевидно и без его ума; и так же то, к чему его мозги пока не подготовлены. Поэтому смута и суета.

Да, но все гениальные идеи человечества рождаются всуе и в спешке; «все гениальное изначально ничтожно».