Честное слово

В это время в дверях палаты показались женщина и девочка.

Больная с чёрными кудрями приподнялась, протянула руки вперёд, как будто задохнулась от счастья, и обессиленная упала на подушку… Девочка, как две капли воды похожая на неё, с плачем бросилась к ней:

– Мамуся, мамуся моя…

Они обнялись и замерли. У девочки были те же кудри, те же печальные глаза без улыбки, с тяжёлой тайной горя. Только девочка как будто казалась тут старшей. Она гладила худенькой ручонкой мать по волосам, по лицу и что-то ей шептала на ухо… А у той пробегали по лицу успокоительные думы; она тоже что-то шептала девочке на ухо.

Так, прижавшись друг к другу, они, казалось, забыли весь мир… А мир смотрел на них. Все больные были удивлены: значит, у этой молоденькой, чёрненькой больной есть дочь… Прасковья Ивановна, взглядывая на эту немую сцену, то и дело отирала слёзы и качала головой. Её девочка, весёлая, живая, не могла посидеть ни минутки спокойно: то она вертелась на кровати, то бросалась на шею отца, то заигрывала с матерью, перебирая её косы, и её звонкие взрывы смеха оглашали палату.

– Не шали, Параня! Здесь, доченька, нельзя баловать… Видишь, тут больные… – уговаривала её мать.

Но Параню угомонить было трудно, и она вертелась, как юла.

– Не балуйся ты! – строгим окриком отозвалась бабушка и дёрнула девочку за ухо.

Та бросилась к матери и собралась плакать.

– За что же вы её, маменька? Ведь она глупая…

– Высечь её надо, баловницу! Такая вольница…

Девочка притихла, припав на грудь матери.

Курчавая соседка сидела по-прежнему, прижавшись к своей девочке. Они обе молчали, высказав всё, что наболело на душе. Женщина, которая привела девочку, была совершенно безучастна. Это была совсем простая женщина, бедно одетая, в ситцевом платке на голове. Прасковья Ивановна всё время говорила с мужем и со свекровью вполголоса о своих делах.

– С графским бельём справились? – спрашивала она.

– Справились. Были довольны. Только что-то там одну рубашку не так выгладили, так вернули, – ответил ей муж.

– А я Дуняшку кривую рассчитала… Как ты хочешь, Паша… Видеть её не могу, – сказала старуха.

Прасковья Ивановна приподнялась и заговорила взволнованно и огорчённо.

– Ну, зачем вы это сделали, маменька? Девушка она хорошая, тихая… Зачем вы без меня распорядились?

– Такая копунья, растеряха, разиня… Просто выводит из себя. Выгнала её! Не могла…

– Нет уж, маменька, вы без меня моих мастериц не трогайте.