Сто рассказов о детстве и юности. Роман-взросление

Мои ноги болтаются в воздухе, душат рыдания и воротник куртки, впившийся в горло. Из последних сил машу рукой в огород. Меня отпускают.

Дядя Коля летит в огород, и мы все за ним. Там над землей раскрылатилась туча, все залито, и грязное небо лежит прямо под ногами. Только малинник еще виднеется над водой, и рядом с ним темная шевелящаяся куча.

– Сыно-ок, – охает дядя Коля и бежит туда, черпая галошами воду и вздымая фонтан ледяных брызг.

Глаза мои привыкают к сумраку, и я вижу Сашку, застрявшего со своим плотом на краю огорода.

Щелястая дверка от закуты села на острые зубья штакетника и ни туда, ни сюда. Наверно Сашка хотел сняться с мели и потерял сапог…

Отцепив брыкающегося беглеца от забора, дядя Коля уже тащит его обратно.

– Предательница! – шипит мне Сашка.

Я шмыгаю носом и вытираю рукавом мокрые щеки: ну и пусть…

Икающая, распухшая от слез, тетя Галя тискает синего продрогшего Сашку и замахивается на мужа: «У, ирод! Все ты!»

Всхлипывает покинутая посреди двора Танька.

Дядя Коля топчется возле кустов, выливает из калош воду, выкручивает телогрейку. Ветки роняют ему на голову крупные капли, они текут по его лицу, и кажется, дядя Коля тоже плачет.

Я поднимаю голову и смотрю в небо – хмарь понемногу отступает с огорода. Ветер гонит с востока серенькое дождливое апрельское утро.

Тайник

– Не реви, кому говорю! – сердилась бабушка, откупоривая пузырек с зеленкой. Увидав жгучее снадобье, я загородила локтями сбитые коленки и заголосила еще громче.

Но воплями бабушку не пронять. Она обмотала спичку клочком ваты и макнула кончик в чернильно-зеленую жижу:

– А ну прими руки! Будешь знать, как лазить где ни попадя…

***

Все началось в тот день, когда украли брошку – с цветными камешками в оправе из потемневшего от времени серебра. Собираясь надеть ее на сестрин юбилей, бабушка загодя погрузила свою единственную драгоценность в миску с нарезанной сырой картошкой. Освеженная крахмальной ванной, влажно блестящая брошка была положена сушиться у раскрытого окна и… пропала.

Окошко выходило во двор, где кроме меня, бабушки и ее сестры, был только Шарик в будке. Мы вытоптали всю траву окрест, перетрясли половики в доме – напрасно. Я уверяла, что не трогала брошку. Бабушка качала головой: «Не брала? Ну что ж…»

На юбилее бабуля была в сером платье безо всяких украшений и смотрела на меня с укоризной. Не зная, как оправдаться, я потихоньку ускользнула из-за стола.

Минул месяц.