На милость дня. Былинки

Уловили теперь, куда я клоню? Храните для потомков свои «берестяные грамоты» – только по ним и разберутся, как мы с вами жили-поживали в конце XX – начале XXI века, чем дышали, каким рублем меряли…

«Были и редкости: два какие-то жетона, один наполеондор, одна неизвестно какая, но только очень редкая монетка»… (Ф.М. Достоевский «Господин Прохарчин»).

Культурный слой

Культурный слой: пивные пробки.

Над ними – каменный паркет.

…Вспороли Невский перестройкой

на грани двух рубежных лет,

и второпях вывозят землю —

ту, что впитала век Петра

Великого… Я не приемлю

сей спешки, – я боюсь утрат.

…Ту землю надо бы просеять,

а не на свалку, не в отвал! —

Опять ты, матушка Расея,

спешишь, готовишь пьедестал

для современных царедворцев

новейших сумрачных времен —

христопродавцев и притворцев.

…О, я не буду удивлен,

что археологи – потомки,

наткнувшись на «культурный» слой,

окинут скрытую помойку

улыбкой – дай-то Бог – не злой!

    Николай Астафьев, СПб.

* * *

Мне регулярно присылают журнал Русской Православной Церкви за границей «Православная Русь», и я добросовестно прочитываю его. Недавно увидел статью «“Дом трудолюбия” на Брайтон-Бич» и заинтересовался. Пишет диакон Вадим Арефьев, пишет о русских бомжах на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Боже мой! Не знаю, но почему-то никогда не думалось, что наши алкоголики переместятся в Америку. А узнав об этом, проникся к ним жалостью. Не понаслышке знаю жизнь пьяницы – она полна приключений, болезней, травм, преступлений и невыразимых страданий.

А тут еще незнание языка, презрение или безразличие аборигенов, чужие законы и отсутствие документов. За тем ли они стремились в «страну равных возможностей»? Пили бы уж в родной сторонушке, где и народ подобрее, и стражи порядка отходчивые, и зелье доморощенное. Зачем отправились за два океана горе мыкать? Дома и земля пухом…

У шлагаума

Он уезжает из России.

Глаза, как два лохматых рта,

глядят воинственно и сыто.

Он уезжает.

Все. Черта.

«Прощай, немытая…»

Пожитки летят блудливо на весы.

Он взвесил все. Его ужимки —

для балагана, для красы.

Шумит осенний ветер в липах,

собака ходит у ларька.

Немые проводы. Ни всхлипа.

На злом лице – ни ветерка.

Стоит. Молчит. Спиной к востоку.

– Да оглянись разок, балда…

Но те березы, те восторги

его не тронут никогда.

Не прирастал он к ним травою,

колымским льдом – не примерзал.

– Ну, что ж, смывайся.