На милость дня. Былинки

Я не поверил, но старик, больше шутки ради, чем доказательства для, сел за раздолбанную пишущую машинку времен первых паровых двигателей и скоро настучал на плохой бумаге только что сочиненный для меня стих:

Январское солнце

Хоть солнце и холодновато,

но как лучисто в январе!

Над лесом – вспышка! Словно атом

Распался – взрывом – на заре.

Снега, пропитанные светом,

стволы деревьев, как в огне…

И в доме выпуклы предметы,

сплошь пребывавшие во сне.

Ну, а глаза – как бы прозрели,

освободясь от пелены…

И зазвучали птичьи трели

из горней спаленки Весны!

«Еще написать?» – спросил поэт, потянувшись за русским лекарством.

Машинописный листок с неразборчивой дарственной надписью я храню в домашнем архиве. Стихотворения пока нет ни в одной книжке Горбовского – сам проверял. Вывод неутешительный: можно писать-вставлять-перечеркивать; можно припрятать написанное в стол для вылеживания (будто, как в вине, прибавится крепости); а можно сесть, написать, вставить в очередную книгу, чтобы порадовать читателя.

А еще – самое лучшее – можно и вовсе не писать. И вся недолга.

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а все без толку…

    Александр Пушкин

Так и быть, раскрою вам тайну, как слагать «былинки». Сначала ты мучительно пишешь свое, без жали терзая душу. Потом к вескости прозы прицепляешь стропы поэзии – и воздушный парашют-одуванчик, званный духом попутного ветра, поднимается над землей и неспешно парит вдаль.

Потом он плавно опустится на полянку страницы, и две склоненные над книжкой головки, прочитав «былинку», в один голос скажут; «Как же вовремя она прилетела!» И прижмутся крепче, чтобы жить дальше…

Искусство поэзии

Во имя доброты – и больше ни во чье,

во имя добрых тайн и царственного лада, —

а больше ничего Поэзии не надо,

а впрочем, пусть о том печется дурачье.

У прозы есть предел. Не глух я и не слеп

и чту ее раскат и заревую залежь,

но лишь одной Душе – Поэзия одна

лишь, и лишь ее дары – всего насущный хлеб.

…Прислушайся ж, мой брат, к сокрытой глубине,

пойми ее напев и облеки в глаголы.

Есть в мире мастера, течения и школы,

и все ж в них меньше чар, чем в хлебе и вине.

…Прозаик волен жить меж страхов и сует,

кумекать о добре и в рот смотреть кумиру,

а нам любовь и гнев настраивают лиру.

Всяк день казним Иисус. И брат Ему – Поэт.

Лишь избранных кресту Поэзия поит.