Ублюдки

Зозулин даже так расхрабрился, что прочёл ей несколько своих стихотворений. Алле понравилось.

Договорились опять пойти в «Делифранс» попить шоколада и ещё решили сходить в зоопарк, посмотреть на диковинную белку-летягу, про которую писали в газетах. Однако ни то ни другое так и не произошло. Этим единственным вечером дело и кончилось.

По телефону она отвечала очень коротко, слегка раздражённо, будто раскаивалась, что дала ему номер. Зозулин тушевался, хрипло мямлил чего-то, раздосадованно клал трубку, потом быстро, тут же на месте, не отходя от аппарата, онанировал.

Он побывал ещё на двух её спектаклях, которых тоже потом не помнил. Контрамарки она ему оставляла, но после окончания просила не ждать, ссылаясь на занятость.

Он слушался, издали следил, как она выходила из театра, торопливо стуча каблучками исчезала в подземном переходе.

А когда всё же решился всерьёз с ней поговорить и опять пришёл в театр, оказалось, что спектакль отменили. И телефон у неё больше не отвечал.

А потом выяснилось, что Аллу убили.

Так Зозулин и не понял, чего вдруг она с ним тогда разговорилась, пригласила его. На самом-то деле ничего общего между ними не было. Но, видать, попал под какое-то особое настроение. Артистка, понятное дело, существо эмоциональное, непредсказуемое.

Однако очевидно, что смерть её не могла быть случайной. Это некий знак или, как сейчас говорили, месседж.

Стало ясно, что ему категорически нельзя вступать в близкие отношения с представительницами слабого пола.

Даже платонически. Одна понравившаяся ему женщина жестоко насмеялась над ним, а другая вообще погибла. Всякое тесное общение с ними было чревато. Раны, возникавшие в результате, не заживали уже никогда.

Узнав о гибели Аллы, он не то чтобы так уж сильно переживал, но впал тем не менее в полнейшую прострацию, думать ни о чём толком не мог, всё забывал. Единственное, что помнил, – это то, что на всяких тайных помыслах, связанных с женщинами, следует окончательно поставить жирный крест.

А мужчин Зозулин тем паче сторонился, одна только мысль о мужеложстве вызывала у него брезгливое отвращение. Так что был он в данном деликатном деле предоставлен полностью сам себе, целиком зависел от собственной фантазии.

Но фантазия зозулинская, несмотря на стихи, которые он изредка пописывал, была ограничена, дальше эротических игрушек, которые он застенчиво покупал иногда в магазине «Интим», не шла. А с ними далеко не уедешь.