Крылья напрокат

В начале книги есть такой мотив:

Брошу две монетки, сдвинется заслонка.

Контролёр в фуражке песенку свистит.

В очереди сзади кто-то плачет тонко,

Номер на ладонях, дождик моросит.

Мне по душе, что прошлое время то и дело настигает настоящее, не прикладывая к этому никаких усилий, а настоящее видит прошлое, и видит перед собой, не оборачиваясь. И жизнь переплетена со смертью, как это бывает только при жизни, и – с особой силой – в событии творчества.

Да, в начале книги этот мотив, и – «номер на ладонях» (вероятно, в какой-то очереди – мало ли мы и наши родители выстояли очередей!), а ближе к концу книги этот «элемент строения», «номер», возникнет при упоминании судьбы погибших в ГУЛАГе, и это совсем другой номер, хотя и нет его в тексте, – он есть в нашей памяти, согласной если не с историей, то с памятью автора, которая воскрешает и то, что «по ту сторону жизни».

Там паровоз летит, не зная остановки,

И только стук колёс вращается вдали,

Где пуля из ствола игрушечной винтовки

Навылет разнесла полглобуса Земли.

Там прошлое везут без права передачи.

Гудок и чёрный дым с осколками угля,

И мы поём с отцом, и проводница плачет.

«Едем мы друзья в дальние края».

Дальние края есть по обе стороны: по эту сторону жизни и по ту.

У Оле Лукойе есть, как выясняется в последней сказке, рассказанной в воскресенье, брат, которого зовут тоже Оле Лукойе, но его второе имя – Смерть. Он приходит, чтобы закрыть глаза спящему и забрать его с собой. Может быть, в этой печальной истории есть надежда на тот день, когда она прозвучала – на воскресенье?

Во всяком случае, полёт в небеса, с которого начинается книга, заканчивается трагической историей прадеда автора и словами: «по дороге к Богу».

Круг замыкается. Но круг читателей этой книги… – да пребудет он разомкнутым для тех, кто любит поэзию!

    Владимир Гандельсман

Как будто я пишу не о себе,

А вижу сон под зонтиком Лукойе,

Где, наконец, гоняю голубей,

От солнца заслонив глаза рукою.

Как будто я уже всё пережил,

Но кто-то за меня считался с Богом,

А я ходил всё время по дорогам

За чистой правдой и по лужам лжи.

Теченью жизни счёт ведут в годах,

А я пересекал их на пароме.

Какой-то незнакомый посторонний

Рассказывал, что там, на берегах.

Начало взлёта – вдох и взмах крыла.

Меж временем и Богом, жизнью, мною

Дрожала тонко связка, но жила.

Не знаю до поры, какой ценою.

Прошедшее менять я не хочу.