Пьесы Зоара

Но бог выставил условие (а боги-мужчины обожали всякие условия и ревностно следили за их выполнением): никому не оглядываться. Я знала условие, но все равно оглянулась на равнинные города. Не от злобы, любопытства или зазнайства. Просто там осталась моя дочь, и я места себе не находила из-за того, что бросила ее в горящем городе. Вот я и остановилась, оглянулась и застыла. Так началось мое общение с половиной верблюдов известной части вселенной.

Взгляд назад вызывает паралич. Особенно взгляд на созданное тобой.

Я оставила дочь там, по другую сторону воды. Мертвое море залило ее кости, как пересоленный суп, а я здесь, застывшая и брошенная. Иногда песок заметает меня выше груди, подбирается к подбородку. Верблюды просто наклоняются и лижут мое лицо. Я даже прониклась к ним теплыми чувствами, что, наверное, говорит о степени моего отчаяния. Я даю им клички. Роско и Бугорок, Барнабас и Фред. Я знаю их всех. Верблюжата такие милые, лижут мне промежность. Где-то я даже начала ждать их прихода. Но пусть верблюд никогда не потеет, пахнут они все равно, как лошадиный навоз и козий сыр. И они кусаются. Но у них есть достоинства. Во-первых, они редко пьют. Мой муж Лот накачивался вином, потом бегал вокруг шатра голым и подкатывался с непристойными предложениями к овцам. Представить себе не могу, почему Бог его спас. Это все политика. Стервятники прилетают и кружат надо мной каждый день, словно не могут решить, рыба я или птица, живая или мертвая, десерт или дерьмо.

Из моих снов я знаю, есть место, куда я должна пойти, но не могу двигаться.

Мое наказание – в моей инертности. Я навечно застыла на пол-пути. То, что я люблю, позади, куда должна идти – впереди, но я не могу убедить себя двинуться вперед или назад. Я знаю, где-то неподалеку есть убежище от этого отвратительного одиночества. Кто-то ждет меня там, в тени. Бог или дьявол? Не знаю. Думаю, может, это мой ангел смерти. Я закрываю глаза и вижу, как Ангел смерти ухмыляется мне с карты, что лежит на зеленом сукне стола штутгартской колдуньи. И в его глазницах и раззявленной пасти я узнаю отраженный образ моей любви. Ночами меня мучают гиены. Отсмеявшись, они поднимают задние лапы и писают на меня. Если бы я могла двинуться, если бы сумела сделать шаг, возможно, следующий дался легче, третий – еще легче.

Но я остаюсь здесь, пойманная и недвижимая, подвешенная на полпути, тогда как за моим окном ночами шакалы лают и воют на Альбертштрассе. Я должна двинуться. Я не могу.