Чёрный призрак

Первый момент лицо лесника ничего не выражало, оставаясь туповатым и сонным, затем на нем возникло какое-то движение похожее на удивление; и он окончательно пришел в себя: глаза его округлились и едва не вылезли из орбит, он весь побелел, несмотря на темную кожу, и на щеке его отчетливо задёргался нерв. Он видимо был порядочный трус, но ему нельзя было дать прийти в себя, так как он был значительно крепче физически меня и даже, владея многими приёмами нападения и защиты, будучи значительно его подвижней и изворотливей, мне бы пришлось с ним повозиться.

Я дал Карату шпоры, тот от неожиданности бросился вперёд, саврасая кобылка шарахнулась в сторону, и цыган полетел в грязь. Это падение ещё больше обескуражило его, что подтвердило мое предположение, что он трус, поскольку даже тогда, в селе, он стрелял в меня скорее из-за трусости, чем из-за желания меня убить, кроме того, падение отрезвило бы сильного человека, и он бы принял меры к обороне.

Дальнейшее я помню смутно. Как я спрыгнул на землю? Как в моих руках оказался большой бич, что был приторочен к седлу его кобылы? Этого я совершенно не помню.

Не знаю, почему я стал с остервенением хлестать это огромное, дрожащее от страха тело, я не пойму, но он был настолько ошарашен, что и не пытался сопротивляться, только прикрывал голову руками, при этом что-то говоря, и отползал на четвереньках в сторону. Я, наконец, разобрал, что он бормочет.

– Не убивай… Не убивай! – шепелявил он. – Не убивай! Я не хотел в тебя стрелять. Я не виноват. Я хочу жить.

.

– Ах, ты, паскуда, захотел жить! Бить жену и стрелять в других у тебя руки не дрожат, а как с самого шкуру снимают, так жить захотел! Ты у меня отсюда живым не выйдешь! – злость, уже начавшая остывать, вновь закипела и придала мне новые силы.

Несмотря на удары, сыпавшиеся со всех сторон, цыган подполз ко мне и начал хватать меня за ноги, пытаясь их поцеловать.

– Не убивай! Только не убивай! – всё время лепетал он.

Так низко ещё люди не падали в моих глазах. Мной овладело бешенство.

Это состояние было близкое к аффекту. Я оторвал его от себя и отбросил далеко в сторону, хотя он был не меньше восьмидесяти килограммов весом.

Я продолжал его бить неистово и смертельно. Я был готов растерзать его на мелкие кусочки, превратить эту смазливую, грязную, сопливую рожу в месиво из костей и мяса. Вся жажда крови, впитанная мною с молоком матери, берущая, наверное, начало от дикаря-людоеда, до последнего убийцы в моем роде, закипела в моих жилах.