Английский гамбит

Ты только что от меня убегал, ишь как запыхался!

– Ха, я чего от вас-то забегал? Меня девки ловят, думают, что это я пудреницу у них украл… Отпустите, больно ведь!

Владимир Андреевич разжал побелевшие пальцы.

– Почему же ты меня испугался? – раздраженно и недоверчиво спросил он.

– Не фига себе! – Дёмин, морщась, мял плечо. – Вы налетели, как ястреб, я аж вздрогнул… А чего случилось-то?

– Ничего. У тебя совесть есть?

– При чем тут я? Чуть что, на меня все шишки.

– Ну-ка, пойдем, покажешь, кто за тобой гоняется.

Когда они спускались по лестнице, сзади на Дёмина с визгом напали пигалицы из «седьмого».

– Ага, попался! Отдавай, отдавай сейчас же!

Дёмин было рванулся, но они повисли у него на руках, а девочка покрупнее других взяла в горсть его растрепанную чёлку.

– Отдашь?

– Пусти, эсэсовка! Владимир Андреевич, чего они издеваются?

– Хватит баловаться, – хмуро выдавил Зуев.

– Он пудреницу своровал. Отдай, Дёмин, а то хуже будет.

– Отпустите сначала.

– Ага, ты убежишь.

– Не убегу. Она у меня не с собой, я её спрятал. Ладно уж.

Зуев остался один. Он вернулся в столовую, выпил остывший компот и отнес посуду на мойку.

– Плохо покушали, – сказал повариха. – Или не вкусно?

Глава 2

Когда глаза уставали читать, Зуев поворачивался в кровати на бок и смотрел в окно. Он видел часть огорода с замерзшими голыми грядками, и за ветхой изгородью – обтрепанный клен. Когда Владимира Андреевича определили на постой к бабе Фросе, дерево светилось золотой листвой.

В деревню Зуев прибыл с опозданием. Прабабушка вся исстрадалась, в общагу прибегала: «Не пущу в армию! Смерти моей хочешь?» Читала ему статьи об ужасах дедовщины. Зуев и без нее много чего уже знал. Но думал: это же не везде так, кому-то просто не повезло, а ему повезет. Но потом прабабушка устроила ему встречу с родственником подружки, который недавно дембельнулся. Парнишка, ударившись в воспоминания, со смехом рассказывал, как в начале службы подговаривал «салабонов» к восстанию против «дедов». Но кто-то «дедам» стуканул, заговор был раскрыт, и бунт был подавлен в зародыше – решительно и жестоко. «Главное, полгода продержаться, а там новый призыв придет, сам будешь куражиться».

За деревом, на котором плясали под ветром редкие, обмороженные листья, стояла на развилке улиц краснокирпичная разоренная церковь. Темные стены её были исковырены, побиты временем и поколениями деревенских пацанов. Тупой разломанной верхушкой уткнулась в небо колокольня.