Глубина

И этот журнал для меня, как машина времени – рука не торопится дописать слова, не торопится передать этот журнал, а ведь его все ждут, все хотят написать, все хотят представить себе отпуск.

– Саня, – кто-то зашёл в каюту и позвал меня, вырвав из потока мыслей. – Спишь?

Как же мне хочется ничего не отвечать, спать, никого не видеть. Только вот свет прикроватный выдаёт.

– Что случилось? – я выглянул из-за шторки.

– Тебя опер спрашивает, выйди, – дверь закрылась.

Что ему нужно? Да чтоб меня! Я же забыл! Вскакиваю с койки, на холодную палубу, быстро запрыгиваю в рабочее платье.

Дверь каюты снова открывается, опер на пороге.

– Малетов? – его голос какой-то уставший.

– Да, – я уже понимаю, что произойдёт дальше.

– Почему документы в секретку не сдали? – он продолжает стоять на пороге.

– Я на вахту заступаю во вторую смену, хотел готовиться к сдаче зачёта, – неубедительное объяснение.

Знаете, что произошло? Я взял секретную литературу. И в конце рабочего дня не сдал её, хотя это положено.

Почему не сдал? Реально хочу изучить. Ученье – свет в конце торпедного аппарата. Вот так и учись, приобретай новые знания. Перед вахтой не смог бы взять эту литературу, пришлось договариваться с секретчиком, чтобы она осталась у меня. Так не положено. Теперь нарушение режима секретности. Ищут врагов народа, ФСБ не дремлет.

– Вы нарушаете режим, – я подошёл к нему, глаза у него красные, то ли не спал, то ли ещё почему. – Пишите объяснительную и сдавайте литературу.

Отпуск рассыпается на мелкие осколки, катится куда-то прочь от меня, далеко и безвозвратно. Сейчас ещё комбату доложат, потом командиру. Хотел быть умнее, теперь появится выговор в служебной карточке. И никаких поблажек. Достаю папку из секретера, несу её в соседний отсек. У секретчика тоже красные глаза. То ли он не спал, то ли спал и разбудили, то ли ещё что-то.

– Приспичило ему сегодня, – восхищения у него эта ситуация тоже не вызывает.

– Как всегда, – я понимаю, что Лёхе тоже попадёт.

Хотя на его должности невозможно иметь чистую служебную карточку, не испачканную выговорами.

Возвращаюсь в отсек. Опер так и стоит. Рядом с ним комбат. Он улыбается.

– Нарушаешь, Сан Саныч? – голос комбата прокурен насквозь.

– Сергей Васильевич, умным быть хочу, – ловлю боковым зрением отсутствие хоть каких-то эмоций у опера.

– Так и напишешь, – он уходит в тот отсек, из которого я пришёл, опер за ним.