Сборник рассказов «Женские слёзы»

Да я уж и все места «захоронок» изучила его… Но много ль получает он на тракторе-то своём… А бить чтоб сильно – нет. Так пару раз пощёчин надавал. Я уж не лезу к нему, когда он не в духе.

– Ладно, дочка. Не потянешь ты троих детей одна. На твои учительские «слёзы» не обуть их, не одеть. В жизнь худо и пострашнее бывает. Вон Шурка из дома на краю деревни по соседям мыкается. Выжил, считай, её сынок родной Васька из собственной хаты. Алкаш беспросветный. Но наши деревенские ему и слово сказать боятся. Кулаки, что пудовые гири: огромные, тяжеленные.

Мигом душа с родственниками на том свете о былом пообщается. Устала Шурка от пьянок его, дружков, которые на неё с кулаками кидаются. Твой-то Николай хоть и с бутылкой, как с родной тёткой, знается, но меру всё ж соблюдает. Тебя вон с детьми лютым боем не гоняет, как дружки Васькины. Да и на работе каждый день, как штык. Шуркин сынок-то только на пенсию её зарится: дармоед окаянный.

– Мам, мне вот мысль одна в голову пришла внезапно. А что если я её к себе домой нянькой возьму? Всё мне помощь с детьми будет, так ведь?

– А муженёк-то твой любимый не против будет? Угодит Шурка из огня до в полымя.

От одних пьяных глаз к другим.

– Да нет, ты что! Перед другими людьми Колька мой дурь не показывает. Не совсем ещё совесть пропил. Так, на донышке души, осталось её ещё довольно много. На одну жизнь точно хватит. Слабохарактерный он, поэтому и с выпивкой расстаться не может.

– Ладно, что даром гадать. Пусть Шурка сама решает, как быть. У чужих людей тоже, поди, хлеб несладкой тугой ватой кажется.

Вроде и не горек он, да вкуса никакого не чувствуешь. Жаловалась она мне вчерась, что устала приживалкой по людям мыкаться. Может, и пойдёт к тебе в няньки. Так она бодрая ещё, крепкая, а своих внучат Бог всё равно не дал. Санька её всё на свете на бутылку самогонки ещё в 20 лет обменял. Весь в папашку своего. Вылитый портрет его, самогонкой нарисованный!

Анна вместе с матерью пошла к тете Шуре. Дети в этот момент ненадолго остались одни: они втроем играли в одну взятую из дома куклу Полину с чёрными бровями и белоснежными, как снег, волосами.

Шурка, сухонькая, жилистая старушка, с извилистыми лучиками почти спрятанной от других боли в глазах, сидела возле простенького деревенского домика. Тонкое ситцевое голубое платье свободным хороводом складок суетилось возле когда-то красивой упругой груди. Натруженные за долгую жизнь руки не изменяли своей привычке и теперь. По-прежнему были в монотонном движении.