Т.У.М.А.Н.

Максимум – отирался, – он постарался придать лицу добродушное выражение.

Она залилась краской.

«Какой прекрасный оттенок пунцового».

В следующую секунду кругленькое личико сморщилось, бойцовый поросёнок превратился в обезумевшего от крови хорька в курятнике, уши заложило от яростного визга:

– Ах, ты, козёл паршивый! Говорила я брату: не бери этого выродка на работу, так нет, пожалел убогого! Но погоди, я тебя отсюда вышибу! Ты и близко к ларьку не подойдёшь!

Он расхохотался:

–Ты так говоришь, будто собираешься отобрать у меня контрольный пакет Кавасаки хэви индастриз, а не место ночного барыги в фанерном лабазе рабочего района!

Она забурлила, заклокотала перегретой кастрюлей, схватила коричневую сумку из кожезаменителя, и выскочила вон, хлопнув дверью так, что зазвенели разноцветные бутылки, плотно забившие узенькие сосновые полочки в зарешеченных окнах.

– Сильна! – пробормотал Чёрный. – Злобная дурында, но рука сильна, как у старика Ломоносова. И язык. Из ларька она меня точно вышибет.

Да и хрен с ней. И с ним. Буду портреты жён свинорылых спекулянтов малевать.

Он закурил. На полсигарете повалили покупатели, и думать стало некогда: до двенадцати ночи он не присел. Время пик. Жажда. Сначала за своей дозой «отравляющей радости» бредут потёртые мужички, возвращающиеся с опостылевшей работы к своим ворчливым, вечно недовольным жёнам. Через некоторое время они появляются вновь, уже с маленькими лохматыми собачками, которых, видимо, заводили специально, чтобы иметь под рукой повод выскочить перед сном на улицу, да и привернуть за соточкой-другой.

Следом бегут за добавкой бодрые алкаши. В полночь наступает затишье. Редко-редко забредают самые стойкие бойцы, или запойные: страшные, опухшие, трясущиеся зомби, норовящие обменять на бутылку остатки домашней обстановки перед дурно пахнущей одинокой смертью.

Чёрный бросил матовую спираль кипятильника в стеклянную банку с водой, смотрел, как собираются на металле стайки сверкающих пузырьков, как они растут, дрожат, отрываются, устремляются вверх, заполняя тесный объём бурлением и клокотанием.

Щедрой горстью сыпанул в кипяток чёрного чаю из старой жестянки, что стащил год назад из дедовского дома. Чаинки медленно, нехотя вальсируя, погружались на дно, окрашивали воду в восхитительный красно-коричневый. Открыл маленькое оконце, сел перед ним на табурет, птичьими глотками пил обжигающий горький чай из железной кружки. На улице тихо падал снег в квадрате тусклого жёлтого света от витрин.