Отблески и тени. Стихи

Уж дети выросли, и мир открыт для внуков,

Всё как и надо, только б жить и жить…

Такая, в сущности, обыденная штука…

Натюрморт

Огурец на дощечке лежит

Да полбулки засохшего хлеба.

А в гранёном стакане дрожит,

Отражаясь, холодное небо.

Подоконник газетой накрыт,

Рядом кепка и мастерок…

Примостился тихонько и спит

В этой кепке лохматый щенок.

Мне запомнился простенький холст

В зале маленьком сельского клуба.

А быть может, он вовсе не прост?

И сюжет, может, вовсе не грубый?

В старом доме

О чём-то шепчут половицы,

Часы с одышкою стучат.

Портретов смазанные лица

С безликой важностью молчат.

Чуть тлеют уголья в камине,

И алый блик дрожит слегка

В хрустальном маленьком графине.

Портьеры лёгкая рука

Живёт в дыханье сквозняка.

Зовёт кого-то, опадая

Безмолвной тенью, замирая,

Вдруг прижимается к стене

И ждёт, когда вернётся ветер.

Она верна ему, верней

Любой жены на целом свете —

Он призрак жизни будит в ней.

От старых кресел пахнет тленом,

Медвежья шкура – лапы влёт —

Спит на полу. О незабвенном

Сверчок невидимый поёт.

Табачный дым плывёт клубами

И тает где-то там, над нами,

Под старой люстрой, что, сверкая

Из темноты холодной гранью,

Хранит в себе воспоминанья

О днях, которых мы не знаем.

И лёгким звоном провожает

Полёт времён, и дым, и пламя…

Из зазеркалья ночь глухая

Глядит безумными глазами…

А время движется, вздыхает

И замирает между нами.

«Ночь, больничный коридор, тишина…»

С трепетной благодарностью кардиохирургу

Василию Ивановичу Терещенко

Ночь, больничный коридор, тишина,

Я стою тайком, как вор, у окна.

Я у смерти жизнь украл. Повезло.

Лбом горячим упираюсь в стекло.

Тут в палатах столько боли лежит…

От дыханья моего мир дрожит

За холодным запотевшим стеклом.

Медсестричка на посту за столом…

Сердце бухает неровно в шунтах,

Запах смерти притаился в бинтах.

Грудь на крепкую затянута нить.