Сердце трубадура

Я – не последний среди страшил,

среди красивых – не лох, не Бог, но

я – в детстве – бабочку засушил…

Возможно, я потому и сохну.

07—08.08.18

Бедный Борик

Ушли в кадриль тревога и тоска,

взъерошились круги на водоёме…

Большие счастья щёки и бока

застряли на пути в дверном проёме.

С размерами дверей – не угадать:

у счастья нет разумного предела…

Но глупо и смешно – сидеть и ждать,

и – требовать, чтоб счастье похудело.

Круши, ломай – не жалко косяков!

Бог в помощь! Да в руках – лихой топорик…

Не тот момент – бояться сквозняков

и – скалиться на мир, как бедный Йорик.

Выстреливая молнии острот

в свой адрес – драматично и задорно,

пока ещё способен тонкий рот

горланить и смеяться не притворно.

Как глупо и смешно – сидеть и ждать…

Как трудно и чудно – ломать преграды

и – принимать как дар и благодать

извечные вселенские шарады…

Как сложно и хитро – оставить дом

и стены не долбить для важной встречи…

Нам всем держать ответ перед Судом —

за лишние молчания и речи.

На грамоты бездействий и работ

взгляд упадёт – взыскательный и строгий,

и – будет не до шуток и острот,

как спросят – и рогатый, и безрогий —

за всякие финты и кренделя…

Но времени – крупицы – для разбора…

В шкале от единицы до нуля —

полшага от победы – до позора.

Достойному – счастливый капитал —

по всем линейкам – в ракурсах возможных,

и – как бы глубоко не намотал

пардонный быт – лихих и осторожных —

на механизмы дьявольских станков,

и – как бы громко мы не голосили —

от узких и широких косяков —

даются испытания —

по силе.

15—17.10.18

Заря

Шумит холодная вода,

и мысль втянута в воронку,

и – словно хочется – туда,

за ней, вдогонку…

Зеркальный утренний настрой —

и тренировка, по Карнеги:

день говорит – по горло стой

в дерьме и снеге…

Ответь фасадом и нутром

всей огорчительной парковке,

что ты – с лопатой и ведром —

смешной и ловкий.

Непотопляемый баркас,

эвакуатор душ заблудших,

и даже – верится сейчас —

один из лучших…

Подъём – на несколько минут,

и – спуск – на ржавой вагонетке,

и – вновь – терпение и труд

марионетки…

В силках – уныние и тлен,

и смерть лакается из миски,

и ты – улыбчив, как Гуинплен,

не Кот Чеширский…

Шлифует лезвие пеньки

и шрам от уха и до уха,

и Муза кормится с руки,

как потаскуха.