Сонеты и венки

Могу стать офицером, как отец,

Полярником, суровым и небритым,

Или актёром стану, наконец!

И буду, словно Жаров и Ильинский,

Играть в театре, и играть в кино,

Хоть комсомольцу не к лицу хвалиться,

Я знаменитым стану всё равно!

Кормлю я снегирей, моих гостей,

Хруст сухаря звучит как хруст костей…

Хруст сухаря звучит как хруст костей.

Да, ужин мой не слишком-то роскошен,

Но я сижу на кухне у друзей,

И лучший вечер просто невозможен!

Мы голодны, отважны и лихи,

И нету тем запретных в спорах наших,

Читаем запрещённые стихи,

И пьём плохой портвейн из чайных чашек.

И снова разговоры до утра,

И снова дым табачный, и гитара…

И снова всем на лекции пора,

Спешим из переулка до бульвара.

Но чудится на улицах столицы

Писк крысы в спёртом воздухе темницы.

Писк крысы в спёртом воздухе темницы,

Внезапно смех сменил, и голоса,

И треснули, расширившись, границы,

И пелена исчезла на глазах,

И хоть крепки замшелые законы,

Но всё же воздух стылый потеплел,

Поэты собирали стадионы!

И я тогда с гитарою запел.

Мой хриплый голос зазвучал повсюду,

Сперва негромко, а потом слышней…

Об этом я рассказывать не буду,

Тревожит душу тень прошедших дней.

Не властен я над памятью своей,

Я – сам себя предавший Галилей…

Я – сам себя предавший Галилей,

Я слишком много времени растратил

На ерунду, на пьянки, на блядей,

Боюсь, однажды мне его не хватит…

Но я так жил! Бездумно, день за днем!

Но я так пел! Хрипел, до боли в глотке!

Мне Чехов говорил: «Мы отдохнём…»

И я, как Астров, растворялся в водке…

Но как же много я тогда играл!

Вдыхая взгляды зрительного зала,

На сцене я и жил, и умирал,

И в сутках мне часов не доставало.

Глаза закрою – города и лица.

Мне – двадцать восемь. Время репетиций.

Мне двадцать восемь. Время репетиций.

Народ в Таганку рвётся круглый год.

Я вновь недавно вышел из больницы,

Любимов поругает, но возьмёт.

Вот, распахнулись царские палаты,

Шумит разноголосая семья,

Здесь Золотухин, Славина, Филатов,

И Танечка, красавица моя…

Я снова с вами, значит, всё в порядке,

Ну, прямо Чацкий – «С корабля на бал!»

Директор что-то записал в тетрадке,

И головой сурово покачал.

И спазм, что рот мой горечью заполнил,

«Мне сорок два…» – непрошено напомнил.