Стихи

Края, где календарь без января,

где прикрывают срам листочком рваным,

где существуют, обезьян варя,

рассовывая фиги по карманам.

Мы обруселых немцев имена

подарим этим островам счастливым,

засим вернемся в город над заливом —

есть карта полушарий у меня.

Вот желтый крейсер с мачтой золотой

посередине северной столицы.

В кают-компании трубочный застой.

Кругом висят портреты пустолицы.

То есть уже готовы для мальца

осанка, эполет под бакенбардом,

история побед над Бонапартом

в союзе с Нельсоном и дырка для лица.

Посвистывает боцман-троглодит.

На баке кок толкует с денщиками.

Со всех портретов на меня глядит

очкастый мальчик с толстыми щеками.

III

Евгений Шварц пугливым юморком

еще щекочет глотки и ладоши,

а кто-то с гардеробным номерком

уже несется получить галоши.

И вот стоит, закутан до бровей,

ждет тройку у Михайловского замка,

в кармане никнет скомканный трофей —

конфетный фантик, белая программка.

Опущен занавес. Погашен свет.

Смыт грим. Повешены кудель и пакля

на гвоздик до вечернего спектакля.

В театре хорошо, когда нас нет.

Герой, в итоге победивший зло,

бредет в буфет, талончик отрывая.

А нам сегодня крупно повезло:

мы очень скоро дождались трамвая.

Вот красный надвигается дракон,

горят во лбу два разноцветных глаза.

И долго-долго, до проспекта Газа,

нас будет пережевывать вагон.

IV

И он, трепеща от любви

и от близкой Смерти…

    В.

Над озером, где можно утонуть,

вдоль по шоссе, где могут раскорежить,

под небом реактивных выкрутас

я увидал в телеге тряской лошадь

и понял, в травоядное вглядясь,

что это дело можно оттянуть.

Все было, как в краю моем родном,

где пахнет сеном и собаки лают,

где пьют за Русь и ловят карасей,

где Клавы с Николаями гуляют,

где у меня полным-полно друзей.

Особенно я вспомнил об одном.

Неслыханный мороз стоял в Москве.

Мой друг был трезв, задумчив и с получки.

Он разделял купюры на две кучки.

Потом, подумав, брал с собою две.

Мы шли с ним в самый лучший ресторан,

куда нас недоверчиво впускали,

отыскивали лучший столик в зале,

и всякий сброд мгновенно прирастал.

К исходу пира тяжелел народ,

и только друг мой становился легок.

Тут выяснялось, что он дивный логик

и на себя все объяснить берет.