Стихи

Имея харю назамен лица,

дурак-лакей шагает, точно цапля,

жемчужна на носу повисла капля.

В покоях вонь: то кухня, то сортир.

Ах, невозможно не писать сатир.

Петров

На пегоньком Пегасике верхом

как сладко иамбическим стихом

скакать, потом на землю соскочить,

с поклоном свиток Государыне вручить.

О, Государыня, кротка твоя улыбка,

полнощные полмира озарив,

волшебное, подобное как рыбка,

зашито в твой атласный лиф.

Но Государыня изволила из драть.

Ну что ж, поэт, последний рубь истрать.

Рви волосы на пыльном парике

среди профессоров в дешевом кабаке.

Одописание – опасная привычка,

для русского певца нормальный ход.

Живое и подобное как птичка

за пазухой шинельных од.

Батюшков

(Der russische Walzer)

Ты мне скажешь – на то и зима,

в декабре только так и бывает.

Но не так ли и сходят с ума,

забывают, себя убивают?

На стекле заполярный пейзаж,

балерин серебристые пачки.

Ах, не так ли и Батюшков наш

погружался в безумие спячки?

Бормотал, что мол что-то сгубил,

признавался, что в чем-то виновен.

А мороз между прочим дубил,

промораживал стены из бревен.

Замерзало дыханье в груди.

Толстый столб из трубы возносился.

Декоратор Гонзаго, гляди,

разошелся, старик, развозился.

С мутной каплей на красном носу

лез на лесенки, снизу елозил,

и такое устроил в лесу,

что и публику всю поморозил.

Кисеей занесенная ель.

Итальянские резкости хвои.

И кружатся, кружатся досель

в русских хлопьях Психеи и Хлои.

Пушкин

Собираясь в дальнюю дорожку,

жадно ел моченую морошку.

Торопился. Времени в обрез.

Лез по книгам. Рухнул. Не долез.

Книги – слишком шаткие ступени.

Что еще? За дверью слезы, пени.

Полно плакать. Приведи детей.

Подведи их под благословенье.

Что еще? Одно стихотворенье.

Пара незаконченных статей.

Не отправленный в печатню нумер.

Письмецо, что не успел прочесть.

В общем, сделал правильно, что умер.

Все-таки, всего важнее честь.

Ну, вот и все. Я вспоминаю вчуже пустой осенний выморочный день, на берегу большой спокойной лужи, где желтая качалась дребедень, тетрадку, голубевшую уныло, с названьем недвусмысленным – «Тетрадь». Быть может, поднимать не нужно было, а, может быть, не стоило терять.