Детство, живущее в душе

Человеку, видевшего ранее моего отца, он показался бы слишком худым. Нет прежнего розовощекого человека, каким был мой отец. Он смотрелся даже отвратительно.

Он обнял меня, но у него, видимо, не хватило сил меня поднять, поэтому он наклонился ко мне, прижал к своей груди и повёл за руку домой. Женщины столпились, а счетовод фермы Чиркей радостно побежал к моему отцу. Отец обнял его крепко, будто только что вернулся с войны. Чиркей мне двоюродный брат, он сын старшей сестры моей матери. Отец с Чиркеем долго молчали, наконец второй через некоторое время промолвил:

– Ну как? Есть у тебя хорошие новости?

– Нет.

Я дошёл до Кара-Кунгея, до Беш-Таша, обошёл весь Джети-Суу, расспрашивал, никто не видел. Когда конь обессилел, я, боясь, что он издохнет так понапрасну, зарезал его и раздал мясо жителям Мазар-Суу с условием, что в следующий мой приезд они отдадут мне деньги. Вот и возвращаюсь с самого Кушчу-Суу по предгорьям.

– Не волнуйся, – успокоил его Чиркей. – Как только ты ушёл, все члены фермы решили, что будем расплачиваться вместе.

– Нет-нет. Чике, спасибо за поддержку, но я найду Бурую Ызамат. Её никто не зарежет, позарились, наверное, на её внешний вид, на дойность, вот и увели её, чтобы присвоить, – возражал отец словам Чиркея.

– Ладно, тогда отдохни неделю. Может, подумаешь не спеша.

– Хорошо.

Хотя отцу это и не нравилось, женщины с мужьями приходили проведать его, как будто он вернулся из Гиссарского лихолетья.

Как только люди разошлись по домам, отец выпил большую чашу варенца, разбавленного толокном, и как только голова его коснулась подушки, стал потихоньку похрапывать.

Через несколько дней отец, умоляя, выпросил у Чиркея коня, занял одну сторону перемётной сумы небольшим бурдюком кислого отцеженного молока и толокном, вторую – хлебом, небольшим количеством вяленого мяса, масла, получил благословение соседей и с неискоренимой надеждой пустился в путь на поиски коровы. Перед тем как отпустить узды лошади, он обратился ко мне:

– Сынок, помогай матери, не спи до обеда, на этот раз я вернусь быстрее.

Посмотрю среди живности Кара-Жыгача, Сортового, Шевченко, Маркса. Найду – хорошо, а на нет и суда нет. В конце концов, вернусь ведь. Да и конь чужой, не дай бог околеет он, – добавил он в конце.

Я слушал его прямо как взрослый. Может, потому что он, бедный, объяснял всё в подробностях, до мельчайших деталей. Наконец он натянул поводья.

– Ну, теперь ты уж не маленький, – повторил он.