Войной опалённая память

На общем дворе делили по трудодням говядину. Раньше было не так. Доброжелатель, с улыбкой. Теперь же люди стали раздражительными, злыми. Вот бросила свой кусок Петрусиха: – Кости эти получать, не желаю. Довели до чего коммунисты…

– Не спеши с выводами, голубушка, – урезонивают ее женщины. Посмотрим, чем гитлеровцы тебя накормят.

Фыркает. Чем-то недовольна эта баба. А что она сделала для улучшения нашей коллективной жизни? Ничего. Только пищала и злорадствовала.

Варились мы пока в своем соку. Занимали те или иные позиции наши односельчане.

Война для всех несет горе. Шаткие были позиции у врага и его прихлебателей. Немцы к ним еще не заглядывали.

А что они могли делать в нашей глубинке? Пахать, косить, сеять? Это не для них.

Однако мы вскоре увидим почерк иноземцев. Достойный отпор давал ему и наш солдат, и наши люди.

Что тебе нужно Ганс, на этой чужбине? Ты хочешь править этой большой страной, этим непокорным, свободолюбивым народом? Ты здесь погибнешь, Ганс так и не достигнув цели.

И никто не узнает, где ты покоишься. У тебя ведь тоже есть дети, жена. Мать будет ждать тебя… Но тебя уже нет в живых. И лишь небольшой холмик в кустах при дороге напомнит о тебе, о разыгравшейся здесь трагедии.

Фашист с закатанными рукавами с автоматом наперевес ведет двух наших красноармейцев. Другой рукой он как то ухитряется вести велосипед. Странная картина. Где мог пленить он наших двух бойцов? Как мог оказаться в нашей глубинке этот конвои? Измученные наши солдаты, со связанными руками, обреченно бросают взгляд на встречных прохожих крестьян.

Путь их лежал из Поречья в сторону Ветеревич, где их ждала неминуемая гибель. С горечью взирали мы – женщины эту картину, не станет еще двух сыновей. Помочь, однако, ничем не могли, в руках у нас только грабли. Фашист держал автомат наизготовку.

В это время навстречу этой группе приближался старик Колыхневич. Он встречался с немцем еще в первую империалистическую войну, знал их характер и повадки.

Старый вояка моментально оценил обстановку. Дать хлопцам закурить, хоть на миг отвлечь внимание фашиста. Поздоровался, взял под козырек, поклонился, как всегда он при этом делал и стал приближаться.

– Хальт! – прокричал конвоир, направляя на Колыхневича ствол автомата.

– Пан, курить хлопцам надо, – поясняет старик, указывая на табак.

– Нихт! – орет настороженный фашист.

«Ага, по-русски, значит, не понимаешь, Ганс, – подумал Колыхневич и.