Строитель коммунизма

– Да-с, – продолжал Женя, – раньше, говорят, еще были люди, которые не боялись отвечать за свои слова. А сейчас…

– И куда ж они делись? – ерничая, перебил Игорек.

– Известно куда… – в тон ему процедил Коленька.

– А действительно, куда? – спросил сам себя Евгений Крокодилыч. – Да что далеко ходить! Взять хотя бы всех вас. Есть среди вас хоть один, кто не побоялся бы прямо сказать бабе: «Пойдем!», а? Что, нет? Я вас спрашиваю! – Бас его гулко отдавался под сводами цеха…

– Да, были люди в наше время, – прервал наступившее молчание бригадир и поднялся.

 – Орлы! Берите инструмент, надо ставить опалубку.

– Концерт окончен! – пошутил Игорек. – Их скульптурная группа зашевелилась и начала расползаться.

– Постойте, – сказал Костя Таллер, – я тоже хочу прочесть.

Его окружили: «О, еще один! Просим, просим…»

Костя ждал, когда все сядут, – бледное лицо с длинным хрящеватым носом, светлые, чуть навыкате, глаза, каска сдвинута на затылок, лоб высокий, узкий, острый подбородок, тонкие губы плотно сжаты – наконец щелевидный рот его раскрылся:

– Эпиграф, – начал он.

 – В зале «Серебряной фляги» обезумевший хозяин таверны ломал руки над мертвым телом поэта, а огни двадцати четырех свечей колыхались и плясали на длинном столе, – кадык ходил на тонкой шее, как поршень, выталкивая слова:

Курок упал, на полке порох вспыхнул,

и громыхнул надрывно пистолет —

сквозь сизый дым, всклокоченный и рыхлый,

с пробитым сердцем уходил поэт…

Крутился дым в причудливой спирали,

теряя очертанья на лету;

и образы бесследно исчезали

в небытие, в забвенье, в пустоту…

Костя читал спокойно, без надрыва; голос его – обычно отрывистый, резкий – звучал тихо и внятно:

И грезил он: в тумане растворяясь,

Она плыла – туда, в небытиё…

И, от себя все больше удаляясь,

он уходил за Ней и звал – Ее…

Он уходил… Но тело неподвижно

простерлось в чуть дымящейся крови;

и чей-то голос, тихо, еле слышно,

вдруг произнес: «Он умер от любви!»

Костя посмотрел прямо перед собой, как бы очнувшись:

– Ну как?

– Здорово! – откликнулся Игорек.

 – Вот бы наше «кафе» назвать «Серебряная фляга»: звучит!

Костя перевел взгляд на бригадира, длинные ресницы его дрогнули:

– А тебе?

– Не знаю. Наверно, я ничего в этом не понимаю… Вообще-то мне нравится Пушкин. По крайней мере, просто и ясно.

«Да они же ничего, ничего не поняли!» – Павел не знал, нравятся ему эти стихи или нет.