Олимп иллюзий

Можно наращивать, поднимать и стремить, чтобы они – о, Main Got, – уже будут вырастать (неправильно), выстраиваться в леса, были козлы, а стали леса, целые леса козлов, так незаметно рассказывал Дебюсси, строил понемногу из черных и белых клавиш свой музыкальный свет, стремил его крылья наоборот к Луне, как к своему источнику (а не к зеркалу, как думают некоторые), ибо так строят башню, так все мы строим башню, ибо все мы обречены, диджитал, о, эти несчастные коды, у кого сколько и сколько у кого; башня поднималась к Луне, прозрачная тонкая, черно-белая, из эфирных черно-белых клавиш, как будто через эфир, как будто давний, шаболовский еще, голубой глаз стремил передачу, послушай, это было в старые времена, когда мы еще и в самом деле были молоды и когда у нас было будущее, полное неизвестности, о чем знал только ветер, и когда почки еще только набухали, и листья малые, как дети, не знали, как им расти; но почему же все, что вырастает, вырастает в работу, дачу, машину и заграницу? путем повторений, а мы тогда в первый раз… Дебюсси испускал тончайшее, обволакивал, как паук, и сосал блаженно, высасывал, наливался, густел, через эфир просвечивало уже красненькое.

Застыл и Роман, мучительное сладкое высасывание высасывало его изнутри, что уже не было у него ни почек, ни печени, ни поджелудочной, что уже высасывало мозг, да, блять (неправильно, правильно – блядь), мозг…

– Дон Хренаро, ты спишь?

– Нет, тихо, тсс-с… Сейчас все начнется.

– Нет, нет, Хренаро, тебя давно нет, и меня давно нет. Чему же тогда начинаться?

– Подожди, это все только так кажется.

– Как будто снится?

– Это, типа, все рябь. Как лунный свет.

– Типа, было и пройдет?

– Ну, да. Это как бег.

– Хренаро, а что же тогда остается?

– Ну, если честно, то ни хера не остается. Но ты молчи, ты слушай, сейчас все еще только начинается.

– И будет сосать?

– Уже сосет.