Элизиум. Избранное

Шепчет, настойчиво, стремясь поколебать волю,

Обволакивает коконом сомнений и былых сожалений,

Съедает волокна разума прожорливой молью,

Не пускает взойти на путь свершений.

А погода – пьянь, расплескав стакан,

Оросила ливнем часть земной горницы.

Пир на небе горой – хорошо Богам,

Шум и гам вокруг, да раздолье вольницы.

Сам Иггдрасиль с небес пустил корни,

Разрывая плоть облаков грозовым мерцанием.

Всю помпезность вобрав в громогласном горне,

Вдруг утих для раздумий в молчании.

Поутихло резонансом встревоженных кругов на воде,

Возмущение чистой глади зеркальной,

На полотнах жизненных невзгод подвластных судьбе,

Замирает вновь в спокойствии, прячась в уголках дальних.

Игры Пупенмейстера

Положили, в итоге, на полку томиться,

Бросили пыли, да времени, на растерзание

И уже, никогда боле, не случиться

Оправдать бытием своим ожидания.

Тает солнечный зайчик былых надежд,

Вязнет в темной гуаши грозовых красок,

В Мироздании, полном алчных невежд —

Кукол, преисполненных ликом человеческих масок.

Синтезируя схемы прогнивших систем,

Кукловод яростно водит за нити,

Чтобы в конце представлений совсем

Сделать куклу отрепьем забытым.

Пройденный путь всех гастрольных турне,

Давит на память немыслимым грузом.

Лучше уж вспыхнуть, однажды, в огне

Чем быть подвергнутым дьявольским узам.

Нить замирает… а может быть я,

Все же отвергнут и брошен на полку,

Чтоб на закате, уходящего дня,

В душу мою смерть воткнула иголку?

Может быть пламя всего лишь мираж —

Сценка из более красочной пьесы?

Или меня, охватил вдруг кураж,

Мучая, словно коварные бесы.

Снова вдруг дрогнула тонкая нить,

Я забываю о мысленном вздоре…

Мне ни к чему это все, чтобы жить

И продолжаю играть свои роли.

Занавес пал – обретаю покой,

Кукла забылась в достатке на полке.

Даже Магистр, утомился игрой,

Спицей вязальной проткнув душу тонко.

Черные птицы

Черные птицы греха, кружатся над моей падкой стойкостью.

Терзая своими острыми когтями, тело бренной воли.

Проникая в естество, ядом терпким с колкостью,

Провели аксиому, что не ты воин в поле.

Затянуло небеса серостью пустой безнадежности.

Всхлипывает клекотом хищным, громогласного искушения.

Ставя над совестью, вновь, исполинские сложности.

На кривой тропе растеряв торбу терпения.