Убежище

Я рассыпался в прах, чтобы череп мой бедный служил

землякам талисманом, обителью тайных сил…

Но теперь слова не слышны, берега во мгле,

и только невнятный шепот ползет по земле,

да в любые края вольно полететь золе…»

Замечательный образ «нашего безнадежного дела» – гораздо более убедительный в своей перелетной романтичности, чем свинцовый «водопровод, сработанный рабами Рима». Конечно, эта поэтика не могла родиться на пустом месте. Имя Юрия Стефанова (именно его Ю.Соловьев считает своим учителем и неоднократно обращается к его памяти в своих стихах), объясняет генезис его творчества.

Я тоже воспользуюсь случаем выразить благодарность «магическому невозвращенцу» и «созерцателю незримого» за столь яркого ученика, и с печалью отмечу, что собеседников таких в наших столицах теперь не сыскать.

    Вадим Месяц

I. реликвии

«Страшны языковые времена…»

Страшны языковые времена.

Я раздвигаю корешки – и вижу

расплавленные буквы и слова,

меж бездною и бездной – только сеть

еврейской азбуки или германских рун,

или глаголицы неведомой крючки,

черты и резы.

И зеленый страж

двенадцати архангельских ворот

не смотрит в мою сторону. Вхожу

в замшелое и сводчатое лоно

Великой Матери. А дальше – ничего,

безмолвие, ни тьма, ни океан,

а просто – словно бы «не бысть ничтоже»,

как в летописи в некий год пустой.

Все так. Закрытые глаза и пустота

перед сетчаткой, позади сетчатки,

пустой и бесконечный коридор,

который и не коридор, и кончились слова,

и мрак, и свод обрушился, и мне уже не выйти

ни к языкам, ни к временам…

    1993

«Бесцветная прядь жематийских болот…»

Бесцветная прядь жематийских болот,

припухлость и русский болезненный рот –

вот все, что я вспомню, и все, что останется мне.

Беспечная поросль от неких, не знавших границ,

создание узеньких улиц, широких страниц,

что мало мне виделось въяве, но чаще – во сне.

Здесь странная связь. Что в крови голубой, что в словах –

великая радость.

Но больше – забвенье и страх,

тропический рок и астральные злые углы,

и ранняя темень, и пласт плодородной золы.

А ты – меж корней, но укрыться тебе не дано.

И тускло мерцает в Европу глухое окно.

Под жирных причалов безмолвие век изнемог.

И солнце болтается в небе, что твой осьминог.

    1992

«Тишайшим небом разговор не начат…»

Тишайшим небом разговор не начат

о мраке, самом первом из чудес.