Расторжение

Марлен Дитрих ставит нас под заезженное ружье

конца тридцатых: тоталитарный шиньон блондинки

вальсирует меня в оккупированный Каир.

Ты – карий

косящий глаз

поставленной по второму разу пластинки.

Крысы пустыни,

отмахиваясь от облепивших их униформу мух,

жарят на броне танка бекон с яичницей;

позже стынут

в строю, поджавши хвосты, расстелив камуфляжный мох,

в скроенных в штате Юта шортах.

Их мордочки в кока-коле и табаке,

а лапки, в белых тапочках, на теннисных кортах

шуршат гравием и палой листвой,

под которой не разглядишь ни дату,

ни окопавшихся в ней червей.

Ты – как Роммель – летишь бомбить Мальту.

Этого требует твой продюсер.

В кожаном рюкзаке несессер,

уже ничей,

делает сальто-мортале,

когда ты мне его швыряешь в лицо,

и я чувствую стыд застежки за ворох выпавшего белья.

На фюзеляже твоем наколки

всех тобою сбитых заподлицо.

Горько!

Бля

буду, бля.

н.___________________

Ливень напал на нас на углу

Седьмой авеню и Пятьдесят

седьмой Ист-стрит. Ошиблись на один перегон.

Из-под земли инфернальный дым

лиловый негр разгонял свистулькой

(я думал, он подзывает такси).

В бумажном пакете бутылка виски.

И вышли уже на солнечный свет, в Беркли,

и выпили кофе, и целый час проболтали.

«Then I’ve took his penis into my mouth, а он,

он ничего не сказал.

Лишь сильнее сжал руль. Мы вылетели

на пустынный хайвэй. Меня не было видно».

Как зеркало в ванной три дня

в стихотворении Лоуэлла, испариной

покрывались холмы – «Здесь

мы были в раю,

как иначе любить…» Do you

like it? I do.

Скорость

тает во рту

кожицей, сматываемой с чесночной головки;

по дуге моста длиной в строку, ту,

что не свернется

улиткой лепета в скорлупе

обложки никакого залива, – в nothing,

nothing at all. «Помнишь мистера и миссис Эллиот,

как они старались иметь детей?» При чем здесь дети,

не лучше ли нам чего-нибудь съети?

Ну, вот.

а.