Граждане неба. Путешествие к пустынникам Кавказких гор

Отец Иван отворил дверь:

– Можно, о. Иларион!

Отец Иларион – черный, с проседью, монах. Борода широкая, лопатой. Глаза маленькие, круглые, перебегают с предмета на предмет. А когда останавливаются и смотрят в упор, делаются злые и тяжелые. Он часто без причины усмехается в бороду, и кажется, что эта неприятная усмешка относится к чему-то совсем другому, ничего общего не имеющему с разговором. В лице его есть что-то еврейское, и по акценту он кажется не русским.

Я даже спросил потом о.

– Отец Иларион не русский?

– Нет, русский, крестьянин Подольской губернии.

Отец Иларион одет «почище», на нем черный, хороший подрясник. И держится иначе, чем пустынник: мне кланяется очень низко, а о. Ивана перебивает и не дослушивает.

Мне сразу показалось, что о. Иларион видит во мне человека, от которого многое зависит в вопросе о разрешении постройки монастыря. Впоследствии оно так и оказалось. А пока я видел только низкие поклоны и заискивающую улыбку.

– Ты бы о чае похлопотал. Им, верно, с дороги чайку хочется.

«Ты бы о чае похлопотал» он говорил резко, почти грубо. А «им, верно, с дороги чайку хочется», – перегибаясь, с полупоклоном в мою сторону.

Очень скоро о. Иларион свел разговор на интересующий его вопрос. Рассказал о притеснениях со стороны лесного ведомства и администрации. Вздохнул и сказал:

– За границей живут русские люди, а тут, в своем отечестве, не могут найти приюта.

Вздохнул снова, но сейчас же усмехнулся в бороду своей странной усмешкой, которую никак нельзя было связать с темой разговора, и спросил неожиданно:

– А как вы полагаете, можно надеяться на разрешение монастыря?

– Не знаю, право… Вероятно, это возможно. Но разве вопрос, нужен ли монастырь, решен окончательно?

– Пустынники подписались. Я все бумаги представил, – сказал о. Иларион, перестал бегать глазами и уставился на меня в упор.

– Я знаю. Но вы сами-то убеждены, что это нужно?

Отец Иларион перевел глаза на о. Ивана. Быстро взглянул в окно, потупился и ответил не сразу.

– А почему же нет? В церковь недалеко будет ходить. Разбойники не обидят. С земли никто не прогонит. А жить по-пустынному можно. Я все бумаги подал.

Мне показалось, что он опять усмехается. И что-то в тоне его задело меня за живое. Я – человек «мирской».