На пути к истине

Уж не знаю, сколько отвёл мне Господь на то, чтобы привести в порядок свои дела, но чувствую, ждать осталось недолго. Помните, как у Шекспира:

Ярмо забот мы с наших дряхлых плеч

Хотим переложить на молодые

И доплестись до гроба налегке…

– Не слишком ли спешите, Илья Ефимович? Мне кажется…. – хотел было успокоить его Шамсиев, но Борин вялым движением руки остановил его и промолвил, не сметая с лица своей грустной улыбки:

– Оставьте, прошу вас… Мне лучше знать, на что я теперь гожусь… – Он с грустью посмотрел на свои бледные руки, но тут же поднял голову.

 – Впрочем, сдаваться я ещё не собираюсь. Позавчера даже позволил себе выбраться в театр. Цыгане играли. Жаль, не сумел досидеть до конца. Что-то закружилась голова… Впрочем, играли неважно. Уж слишком всё было натурально, по-степному, по-цыгански. Помню, наши ставили «Цыган» куда лучше…

– Да, ценители театрального искусства как-то говорили мне, – поддержал разговор Шамсиев, – что в спектакле актёру никогда не следует играть самого себя.

Актёр, входя в роль, должен как бы оторваться на какое-то время от своей жизни, своего характера, пусть даже идеального…

– Несомненно, это так, – оживился на минуту Борин, даже чуть приподнявшись в кресле, – хотя, знаете, актёр в любую роль всё же вкладывает кусочек своей души, а может быть, и часть своего характера. Но забыть на время собственное «я», уйти от собственных представлений и собственной оценки событий он, конечно же, должен.

Иначе роль не получится…

Шамсиев слушал его преисполненный внимания, демонстрируя всем своим видом, что разговор на затронутую тему крайне ему интересен.

– Хорошо, – сказал он. – Ну а если актёру, например, приходится играть роль героя, во всём похожего на него, повторять некогда уже совершённые им самим поступки и действия, как ему быть в этом случае?

– Что вы конкретно имеете в виду? – спросил Борин, беспомощно улыбаясь и как бы не понимая его вопроса.

– Да всё! – пояснил Шамсиев. – Безответную любовь, измену, ревность, убийство на этой почве. Ещё Михаил Юрьевич Лермонтов писал, если помните:

Гордость, верь ты мне, прекрасной

забывается порой,

Но измена девы страстной —

нож для сердца вековой…

Улыбка медленно сошла с бескровных губ режиссёра, глаза насторожились, хотя внешне он продолжал оставаться спокоен и невозмутим.