Сказание о Джэнкире

И все-таки мне хотелось бы обратить ваше внимание на следующие обстоятельства. Ну, во-первых…»

«Нам бы такого начальника! Э-э, где там, такие бывают, видать, лишь в пьесах… – закручинились за дверью, – Э-эх!» Его бы так кто-нибудь попросил быть человеком, да он бы… А коли тебя отматюгают, снимут стружку, поневоле назло станешь черт его знает кем – самому после тошно! Надо бы, ох как надо, чтобы такие вещи слушало все начальство без исключения!.. Пьеса, напрягся памятью, называлась, кажется, «Совесть» или… «Рабочая честь»? Точно не вспомнил.

Но – близко! Во всяком случае, что-то в этом духе.

Но это была не радиопостановка. И монолог, утекавший хвостами и обрывками фраз в коридор, принадлежал не народному артисту СССР. Никого не было и под дверью.

Кэремясов же, чем дольше слушал глухой монотонный голос Зорина, тем острее чувствовал набухающее в себе раздражение. Как мог, гасил его. Но… что толку себя обманывать? Такое дряблое, точно спросонья или, черт подери, с похмелья выступление почти наверняка может свести на нет весь эффект его, Кэремясова, духо-подъемного обращения.

Это ведь за ним заключительное слово. За-клю-чи-тель-ное!

Зорин уже перешел к «во-вторых»…

В это самое мгновение Кэремясов будто отключился. Может, стал хуже слышать. В мозгу ворочалось только: «Убил! зарезал!» Завершающее слово, подводящее итог сегодняшнему бурному обсуждению важнейшего, капитальнейшего вопроса, должно было прозвучать резко и мужественно.

Даже – безапелляционно! А после мочала, которое жует и никак не прожует этот цицерон, мямля, давясь и запинаясь, не то что говорить, жить не хочется. Передразнил про себя: «Знаете не хуже меня…» Если это так, зачем было валять ваньку – затевать эту радиоперекличку? Чтобы успокоить его? Сейчас его может успокоить только одно: золото!

Знал бы «артист», какие страсти кипели в возмущенной груди единственного его «зрителя»! Но откуда он мог знать?

«Погоди-ка! Постой, постой…» – Кэремясов снова начал слышать, и, чем внимательнее вслушивался, тем больше светлело у него внутри – истекал мрак безнадежности; вместе с ним уходили и тревога, и раздражение.

Оказывается, своим бесцветным, непроспавшимся голосом Зорин излагал очень дельные вещи, вплоть до конкретного совета: как улучшить транспортер на таком-то промприборе или где раздобыть запчасти и как устранить поломку чьего-то бульдозера.