Сказание о Джэнкире

Не имел он морального права провоцировать на грубый обман человека, столь к нему расположенного… А коли так, был вынужден заговорить иначе:

– Должны мы или не должны оправдать доверие партии, страны, если угодно?! – Не нашлось других слов. Эти ж всегда наготове. Чем плохи? Правда, затрепаны, но ведь… Тут же и смягчил тон – Я вызвал вас послушать, что вы, опытнейший заслуженный геолог, скажете на это?

Не то чтобы не принял лесть, да и не было ее, Зорин меж тем увернул в сторону:

– Только подумать – оторопь берет.

Кому мы должны: партии! стране! Голову поднять – и то страшно. – Натужно произнес все это с опущенной головой, уже и не русой, а скорее пегой, сединою прихваченной.

«Сколько же можно валять ваньку, прикидываться казанскою сиротою? Всякому терпению бывает предел, черт возьми! Секретарь райкома я в конце концов или не секретарь?»

– Так, извините, Михаил Яковлевич, говорится не для красного словца. Так и есть на самом деле.

– И вы извините меня, Мэндэ Семенович.

Я понимаю…

Разговор по душам явно не клеился. Что ж! Оставалось перейти на безличный деловой язык.

Кэремясов так и сделал:

– Надеюсь, вы провели совещание ведущих специалистов, как было условлено?

– Да.

– Ну и?..

Зорин молча растопырил руки.

«Да он что же, издевается надо мной? Я кто для него – мальчик?» Оскорбительность ложных отношений, какая неизбежно возникла между ними, становилась почти очевидной. Еще не знал, что родившееся вдруг подозрение теперь не уйдет бесследно, как прежде.

Снисходительной усмешкой уже не отделаться. И вопрос: «Кто же он для людей, которыми обязан руководить?» – занозил мозг и душу. Побелев в суставах, пальцы вцепились в подлокотники кресла. Кэремясов громадным усилием давил клокочущее и готовое вот-вот вырваться наружу возмущение. Правда, на этом совещании он должен был присутствовать лично, но не смог: из-за нелетной погоды застрял в отдаленном участке совхоза. Ну так что из этого?

– И к чему все-таки пришли?

Зорин неопределенно шевельнул плечами.

Грохни сейчас Кэремясов кулаком – стало бы легче. Не мог. «На меня же, секретаря райкома, повышают голос – я не обижаюсь. А если ради пользы дела?» И все равно не мог. «Рохля! Мямля!» – пружинно взвился с кресла. Заметался по кабинету.

Зорин продолжал сидеть невозмутимо; лицо у него при этом оставалось отрешенно-потусторонним.

Таинственная сила несла Кэремясова взад-вперед.