Ильинский волнорез. О человеческом беспокойстве…

Окрест птах подняла, энда с мазы тюремной воща сбрендила!..

Не отправилась медведица по воде. Ушёл Семён. Ушёл, потрох иудин! Не сгрызла тебя мишка, жить оставила! А как жить, не сказала. Ни кола, ни двора, одни статьи прокурорские. Объяву нарисуешь – сей час пригребут погонники. Знамо, валить куда глаза глядят. Ну, да чё ещё?..

Видит Семён, деревня. Вокруг дворов делянки да огороды. Живут, значит. Пошёл он до крайней избы. Перелез оградку и тихонько постучал в окошко. Занавеска в окне мотнулась взад-вперёд.

– Чё надобно?

– Впусти. Вишь, обтрепался чуток, жрать подвело.

– Кто будешь?

Семён скрипнул зубами:

– Чё тут тайнить, беглый я, со Смолянки.

– Со Смолянки? Так, верно, они за тобой чешут?

– Не, не чешут. Сбил я их, путнул. Да кому я нужён! Медведь, и тот жрать не стал, отступился.

– Медведь?

– Ну да, тут недалече. Поднял я медведицу, еле от нея по реке сгрёб, вишь, мокрый.

– Ну заходи.

Хозяин прошёл в дом, и Семён за ним следом.

…Меня пробудил говор отца и какого-то мужика, мокрого от макушки до самых пят. С виду мужику было лет тридцать. Его одёжка па?рила в нашей топленой горнице, как гнилое сенцо поутру в поле. Мне сразу призналось, что дурной он был человек, беглый. С отцом говорил, как прави?ла, требовательно: «А подай, хозяин, хмель и табак!»

Отец ему:

– Ты что ж, парень, раскинулся тут? Я ж тебя как человека под образа впустил!

А тот сел на лавку спиной к молельне, ни креста, ни поклона, и отцу перечит:

– Не гунди, передохну часок и тронусь.

А отец ему:

– Кой я тебе батя! Ты вот что, ступай-ка с Богом. Неча мой дом перед Богородицей срамить!

Мужик-то сопит, будто серчает, а сам эдак лыбится щербато:

– Ты что ж меня, отец, на двор из избы гонишь! Нешто не признал, что мне теперя туды ходу нет.

Бугай он здоровый. Чай, раза в полтора покрепче отца будет. Гляжу, отец за вилы:

– Ступай, пришлый человек, подобру говорю.

А тот рванул наперёд отца. Только и услышал я, как батя кликнул: «А-ах, Богородице Дево…» и повалился на лавку спиной. А мужик оглядел горницу, вытер об отца нож, похватал что со стола, и в дверь. Я лежу дрожу, кабы не увидел супостат.

Когда ж затихло, слез я с печи, подбежал к отцу, а он уж того, обелел весь, помер то бишь. Прикрыл я ему глаза и до дядьки Валентия пошёл на соседний двор.

Сбежалась деревня. Бабы воют.