У истоков литературы. Учебное пособие

Выращивание культур (ямса и таро), требующее больших усилий и не всегда дающее ощутимый результат, сопровождается магией. Некоторые другие виды земледелия, более простые и более эффективные, не имеют магического сопровождения (культивирование кокосовых пальм, бананов, манго и хлебного дерева). Постройка каноэ, от которых зависит подчас жизнь рыболовов, связана со сложными магическими обрядами. Постройка же домов, резьба по дереву лишены магического сопровождения [10, с.14, 115—116]. На основании этих фактов Б. Малиновский пришел к следующему выводу: «Мы находим магисю там, где присутствуют элементы случая, удачи, а также весьма широко распространены эмоциональные колебания между надеждой и страхом», там же, где техника проста и надёжна, где применяются испытанные рациональные методы, там нет места для магии.

Этот вывод распространяется на магические ритуалы всех народов.

«Магия процветает там, где человек не уверен в успехе, где его слабая техника открывает простор действию различных случайностей удачи и неудачи, – подчёркивает С.

А.Токарев. – Магия идёт к упадку там, где человек твёрдо рассчитывает на свой труд и свои знания, где человеческая техника подчиняет себе природу» [5, с.479].

По мнению Д.М.Угриновича, можно сделать вывод, что «между трудовой деятельностью первобытных людей и их магическими верованиями и обрядами существует тесная связь. Но это связь специфическая. Магия как бы восполняет с помощью иллюзий трудовую деятельность первобытных людей там, где последняя слаба, ограничена в средствах, не может постоянно обеспечить требуемый результат.

Магия выступает как мнимый „эрзац“, псевдозаменитель реальных средств воздействия на природу… Следовательно, …истоки магии следует искать в ограниченности человеческой практики, в несвободе людей, в их зависимости от господствующих над ними стихийных сил» [6].

Как мы уже отмечали, по мнению многих исследователей, магический обряд возникает непосредственно из трудовой деятельности. Первоначально члены первобытной общины как бы воспроизводили охоту, имитируя, с одной стороны, повадки зверя (либо с помощью его изображения на песке или на стене, либо обряжаясь в его личину), а с другой – действия охотников, которые необходимы для добычи этого зверя.

Однако такого рода действия не были простым повторением охоты: они становились символами, которые выражали и радость людей в связи с их удачной охотой, и их уверенность в том, что подобные действия обеспечат успех охоты в будущем.