И невозможное возможно. Маленькие повести и рассказы

Заметив это, она весело рассмеялась – звонко и тонко, будто прозвенел хрустальный колокольчик. Он молча показал ей рукой на дверь, где была мать, ушел в свою комнату и долго не мог прийти в себя. Испытал необычное ощущение восторга и счастья, захватившее его целиком.

Эта девочка больше не приходила к ним. Какое-то время он ждал ее появления. Спросить у матери – стеснялся. Постепенно, со временем, воспоминания об этом стерлись из памяти.

И вот теперь, уже на склоне лет, он увидел в Жозефине ту самую сказочную девочку из далекого детства.

Через несколько дней они встретились снова, у самого начала тропы, петляющей и уходящей далеко вверх. Пошли вместе. Разговорились.

– Мне здесь очень нравится. Тихо так. Красиво, свежий воздух, высота и простор, – говорил Петр Иванович, помогая ей взбираться по тропе, круто уходящей вверх.

– Я тоже очарована этой красотой. Я ведь художница, – сказала она и улыбнулась. – Здесь у меня родилось много новых идей. Повезу в Париж чемодан набросков.

Посмотрела на него, ожидая ответа.

Петр Иванович признался, что равнодушен к живописи. Часто бывает в Париже, в командировках. Конечно, был и в Лувре, но там – столпотворение, от которого только устал. Стыдно признаться, но «Мадонна» не произвела на него впечатления, хотя в живописи предпочитает реализм. В других галереях побывать не удалось – не хватало свободного времени.

– Я могла бы познакомить вас с современной живописью. По крайней мере, с той, что мне близка.

Раз вы бываете в Париже – звоните, – предложила она. И протянула визитку.

Ее поведение покорило Петра Ивановича своей естественностью и легкостью в общении.

Они гуляли вместе еще не раз. Петр Иванович узнал от нее много нового. Услышал неизвестные ему до того имена западных художников – их творчество было ему совсем не знакомо. С удовольствием слушал живую, эмоциональную, очень выразительную речь, смотрел в ее горящие, одухотворенные глаза.

Жозефина рассказывала ему и о себе.

У нее мать и брат, которые не поддерживают ее увлечение живописью – это не та профессия, которая кормит, в Париже ведь много свободных художников.

– Но я держусь!

Она весело засмеялась. Много говорила о своей любимой канарейке – ее подарили друзья. Очень привязалась к ней, птичка радовалась ее приходу, приветствовала ее. Неожиданно умерла от какой-то болезни. На лице Жозефины появилась тихая грусть, по-своему украсившая ее.

Интерес был взаимным.