Форточка, ветер

Освещают дорогу

фонари: им привычен наш утренний бег,

и ложатся, помалу рождая тревогу,

скоротечные тени на выпавший снег.

Мы идём под прицелом бесшумной винтовки,

нас ведёт через темень небесный спецназ,

и становится страшно, досадно, неловко,

почему-то становится жалко всех нас.

Купание красной старухи

Не придёт она к обеду,

у неё смертельный вид.

По закону Архимеда

тело в жидкости лежит.

Выцветает обстановка,

постепенно гаснет свет.

Нервы. Сердце.

Всё. Приехали. Привет.

Погружается, раздета,

обронивши тела клеть, –

по закону Архимеда

кто-то должен умереть.

Но душа её неслышно,

уподобясь журавлю,

поднимается над крышей,

чертит в воздухе петлю.

«Сидел на камне человек, я помню, он сказал…»

Сидел на камне человек, я помню, он сказал,

что этот город, этот дом, гостиница, вокзал,

химчистка, школа, магазин, деревья, детский сад,

дорога с вилками столбов и мэрии фасад,

плотина, небо над землей и даже облака –

всё это, в общем-то, ещё не создано пока,

а только кажется тому, кто вышел на балкон,

от ветра сжался, запахнул истёртый балахон,

тому, кто думает, что бог – огонь или рыбак,

тому, кто смотрит на пустырь, не замечая, как

сидит на камне человек, тот самый, что сказал:

всё это – фенечка, пустяк, не верь своим глазам,

другой, хороший бог, в другом, нешуточном раю

тебе подарит всю любовь, всю ненависть свою.

Косточки перечесть

Рыба лежит,

дребезжит хвостом,

ёрзает животом.

– Ты, – говорит, – не жалей о том,

что я попала в твой дом,

что руки твои в моей чешуе

и запах стоит кругом.

Я полежу на твоём столе

рядом с твоим ножом

и расскажу о воде, земле

или ещё о чём.

На блюде – отрезанная голова,

стеклянными стали глаза,

но я ведь жива,

всё равно жива,

и хочется рассказать

о тихой, медленной

смерти моей,

о дробном дрожании скул,

о том, как старик ходил по песку,

словно по волоску,

щурился,

в море забрасывал сеть

и долго-долго тянул…

Тебе остаётся всего лишь съесть,

косточки перечесть…

«Она появилась из точки…»

Она появилась из точки,

из пыли небесных саванн,

плывя в акушерском лоточке

за околоплодный туман.

Сжималась, горела, крепчала,

тряслась, обрастала корой,

её мировое начало

пугало соседей порой.