Московский пират

Ты бьёшь по ним обнажённым нервом.

Они опускают забрала быта.

А небо жжёт и горит в гортани,

Квадратное, острое небо смыслов.

Рождённый ползать, и вот – ЛЕТАЮ!

Орбитой мечты, облаками выстланной.

Очнулся на миг, под крылом планета.

Понедельник, утро, в метро тесно.

Граждане, уступите место поэту!

Будьте людьми, уступите место.

Ракета

Его ещё не забыли.

Соседи расскажут вкратце,

Как рылся в автомобиле,

Ходил на канал купаться.

Нескладный, худой, лохматый,

Одежда как на чужого.

Едва ли он был солдатом

И вовсе не пил спиртного.

Работал по будням в книжном,

В субботу играл на флейте,

Чудак с бородою рыжей.

Его обожали дети.

Он часто вставал до света

И что-то на крыше строил –

Антенну, маяк, ракету,

Из жести неладно скроенную?

За это его ругали,

А он лишь молчал угрюмо.

Милицию вызывали,

Писали доносы в Думу.

И вот дождались, накликали

Беду, что давно витала.

Флейтиста – на время в клинику,

Ракету – в приём металла.

Наутро в подъезд загаженный

Явились медбратья дюжие,

Здорового быта стражники,

Вязать и спасать недужного.

Вломились, а он – на крышу,

В ракету, и люк захлопнул.

Потом приключилась вспышка,

И стёкла в подъезде лопнули.

Что было? Одни догадки.

Пресс-центр объяснить не может.

В газете писали кратко,

Мол, был смутьян уничтожен.

Но правды никто не знает,

Лишь только расскажут дети,

Что рыжий флейтист играет

Теперь на другой планете.

Конечно, детям не верили,

Но факт оставался фактом,

Случайно или намеренно

Чудак запропал куда-то.

Ушёл, а внизу остались

На кухнях пустые споры

И жизнь с эпилогом «старость»

Из длинной цепи повторов.

Работа, зарплата, отдых,

Орбиты колец кружение

И небо над крышей в звёздах,

Как вызов… как приглашение.

Билетик

Кончается время шикарных пальто

И шарфиков грубой вязки.

Я еду, похожий на сдобный батон

В своей пуховой «аляске».

Но греет меня под пуховой броней

И шепчет о будущем лете

На самый на первый трамвайчик речной

Потрёпанный серый билетик.

Пицца-поэзия

В коконе прогорклом никотиновом,

В стареньком потёртом пиджаке

Шёл поэт дворами и квартирами.

Шёл один, без музы, налегке,

Во дворах сугробы тлели рифами,

Оттепель облизывала льды.

Он плевался скомканными рифмами

В чёрные отверстия воды.