Московский пациент

К Ленке редко приезжала мама. Если и бывала, то делала все скоро, деловито: быстро кормила Ленку, быстро переодевала. Омерзительно ей было с Ленкой находиться. Бывали у Ленки в палате монахини, но приходили они не к ней. Они заботились о тех, кто болел очень сильно, не мог есть, передвигаться. Когда бывали монахини, Ленка пристраивалась за их спинами и долго, внимательно могла наблюдать как они моют, переодевают, кормят.

Пятого июня мама приехала повидать Ленку. Приехала с черешней, шестилетним братиком, с мужем.

Он не был Ленке папой, а черешни был целый пакет. Может быть, даже килограмм или полтора. Благодаря красивым большим сочным ягодам Ленка со своим пакетом на целых полчаса превратилась в центральную фигуру отделения.

Девчонки, не обращая внимания на смрадный запах, сев плотным рядком, ели на Ленкиной кровати. Благо, скупости в Ленке не было.

– Ленка, ты про секс что знаешь? – томным ироничным голосом спросила отщепенца Анжела.

– Не знаю… – утробно протянула Ленка.

– Да она и слова-то такого не слышала, – откомментировали остальные.

– Ты лучше скажи, Лен, мужчина был у тебя?

– Был, – все с тем же выражением ответила она.

Последовал взрыв смеха. Но кто-то продолжил:

– А кто у тебя был? – девочки хихикали, предвкушая нелепый ответ.

– Дядя Гоша.

– Кто это, дядя Гоша?

– Он не мой папа.

Девочки переглянулись.

– Лен, покажи – как ты с ним была…

И Ленка худыми длиннющими руками и ногами показала…

В этот момент зашла в палату Ленкина мама, а с ней маленький брат, и дядя Гоша.

Девочки замолчали. От нового страшного знания дядя Гоша стал похож на дьявола. Захотелось выкрикнуть ему что-то ужасное, обидное, чтобы все кругом узнали. Только одна Ленка, раз подняв на них огромные серые глаза, продолжала есть. Видимо, ничего не понимала. Те засобирались. Когда уходили, никто не попрощался. Ленкина «семья» не считала Ленку и девчонок за людей, девочки прощаться тоже не стали.

На тихий час все разошлись по своим кроватям. Каждая лежала и чувствовала что-то свое, глубокое, как будто это случилось с ней, а не с Ленкой. Подошел к концу дневной отдых, отмерцал никем не замеченный летний день. Жестокость вновь засверлила в девочках, забрезжила. Потихоньку, начиная с малого, Ленка вновь стала для них уродом. Что нам, скучно жить, больно жить. Ленка не обидится – она не умеет. Полежит ночь, попричитает: «Я плачу, я плачу».