Пергамент хмурого утра

И не имеет значения, что было на тебе большую часть твоей жизни – гирлянды из бриллиантов, тяжелая цепь орденов, значков и медалек или нанизанные на нить вши! Умерь гордыню, глупый мещанин!

Тебе ничего не утащить в вечность, и даже не разглядеть ее, потому что лишь только ты подберешься к ней, та же жестокая длань закроет твои испуганные, жадные глаза. Все, что ты так вожделенно тискаешь в своих потных пальцах, лишь блеклая вспышка на фоне черной пустоты. Такой черной, что ты и ее не увидишь! Черной и густой, как моя свобода…

…Есть, правда у этой моей свободы свои небольшие неудобства.

Ну, хотя бы то, что ее всегда сопровождают влажные подвалы, душные чердаки, чужие подъезды, обидные пинки, суровые менты и проворные крикливые дворники.… Но следует признать, что без всего этого нет и свободы…моей свободы…

Просыпаюсь тут на днях рядом с мусоркой в вонючем подъезде. Как только там люди живут, да еще ведь платят за этот «шанель»! Мне-то что! Вздремнул, да ушел.

А им же оставаться!

Так вот, надо мной стоит толстый бородатый очкарик с ведром какой-то бытовой дряни и строго так говорит мне:

– Вставайте! И уходите! – на «вы». Интеллигент. Или трус. Боится, я встану и двину ему по роже. Но я – пьяный, как грязь. Не то, что двинуть не могу. Через губу не переплюну. И я так тоже интеллигентненько, мол, задержался ненароком:

– А который час? Не подскажите?

– Полдевятого, – говорит, взглянув на часы.

И я тоже с понтом левую руку к глазам подношу (не отвык еще!), а там на месте, где когда-то были недешевые японские «котлы»[1 - Уголовный сленг. «Котлы» – часы.], теперь лишь черные неприличные разводы. Он смотрит на меня с жалостью и со страхом. Думает, наверное, как бы самому не угодить когда-нибудь на чужую помойку. Жить-то на своей куда престижней!

Встаю с трудом, вздрагиваю всем телом, как собака какая-нибудь, в ожидании неприятностей и пинков.

И начинаю спускаться ниже на пролет, рукой для верности хода придерживаюсь за перила. А потом вдруг останавливаюсь, смотрю искоса на мужика и искренне так спрашиваю (в глазах нет ни тени подвоха, ни капельки смущения):

– А утра или вечера?

Он замирает на мгновение и возмущенно, эдак, с отдышкой:

– Вечера, конечно.

– Спасибо.