Покаяние

Стол кухонный сменил шестую скатерть.

У ног тихонько ляжет старый кот,

И я с гитарой побреду на паперть.

«В полусне, в полупьяном сюжете…»

В полусне, в полупьяном сюжете,

За навешанным мокрым бельём

Я на кухне опять Музу встретил,

Притворённую завтрашним днём.

Всё бесстыжая вилась круг шеи,

Всё шептала наигранно лесть.

Говорила, с похмелья болеет;

Обещала в бутылку не лезть.

А потом, вдруг, прищурилась хитро,

Сигарету из пачки взяла,

И напомнила, всё ж таки, выдра,

Всю тоску, что она мне дала!

И хотел я прогнать эту стерву:

За волосья за дверь выгнать вон.

Но сказала она: « Ты не первый.

Был и Пушкин, и Блок, и Байрон.

Все хотели и высечь, и выгнать.

После пили, просили, – вернись!»

Музе я улыбнулся наивно,

Закусил и сказал: «Отвяжись!»

ПАДШИЙ

Прах на главу. В тряпьё одевшись,

Уйду в безумный монастырь.

Мой Дух усталый, обгоревший,

Былой когда-то богатырь,

Давно уж слабостью отравлен.

Он спрятал пыл свой в липком сне,

Он сам собою был оставлен

В тоскливо выпитом вине.

Глядясь в колодец суетливый

С той, изначальной высоты,

Он, вероломно не счастливый,

Желал испить гнилой воды.

Его прельщали звуки стонов,

Манила вниз чужая грязь.

Он тихо слез с родного трона

И начал падать, не стыдясь.

Он падал долго, отрешённо,

Закрыв глаза салфеткой грёз.

И пал, паденьем восхищённый,

Не чуя боли, крови, слёз.

Он начал видеть зло и голод,

Безумство плоти, низость душ.

Но грел его в начале холод

И веселила брани чушь.

Он понял, что такое больно,

Любовь и ненависть познал.

В пути встречал смертей довольно,

Довольно часто он страдал.

Глаза его тускнели взором,

Война разбила руки в кровь.

Он стал слепым убийцей, вором,

Христа рапявший вновь и вновь!

Но годы шли своим этапом.

Тоска и совесть жгли его.

Он становился слишком слабым,

И вспомнил Бога своего.

И подняв взгляд к родной выси,

Он слабо замахал крылом,

Что б оторваться от земли

И полететь в далёкий дом.

Но вдруг… напрасные старанья!

И запоздало пришёл страх.

Он, словно агнец на закланье,

С бессильным скрежетом в зубах

Свалился на бок, чертыхнулся.

И понял: крылья тяжелы,

Он с ними в омут окунулся,

Он ими чествовал столы!

А грязь, меж тем, его сосала,

В трясину липкую влекла,

Гнала и в угол загоняла,

Былую силу отняла.