Жизнь как жизнь

Клавдия скинула с головы мокрый полушалок, сняла телогрейку.

– Алёнка! Ты мне кипяточку налей. Попью, да и побегу обратно мне еще к Степаниде заглянуть надо, а то давно ее не видела. Как она там? Как ребятишки?

– Да ладно у них все. Погоди маленько. Поужинаем и пойдёшь.

– Дома поужинаю. У меня там шти с мясом наварены. Мы одного поросёнка дён пять, как закололи.

– Мы тоже на прошлой неделе одного зарезали, а то Алёшку скоро в армию провожать.

– Тогда, что? Я зря колготилась?

– Не зря. У нас ещё два осталось, да и овец десяток.

Вот поужинаем да в баню на реке отведём.

Пока Алёна вытаскивала из печи чугуны, вернулись мальчишки.

– Вася, ты не знаешь к кому Лёшка пошёл?

– Откуда мне знать.

– Я знаю. Он к Толику Анисимову ушёл на гармошке учиться играть, – сообщил Стёпка.

– Вот и слетай за ним. Пусть быстро домой идёт. Скажи дело срочное.

– Что, всезнайка, напросился? Теперь скачи снова, грязь меси.

– А ты тоже знал, куда Лёха пошёл, но схитрил.

– Ладно, сиди.

Я сейчас за Лёхой схожу, – смилостивился над младшим Василий.

Овцы шли к реке послушно, а вот годовалая свинья всё время визжа норовила освободиться от верёвок, тащила поводырей в сторону от дороги. Лёшка с Василком едва удерживали её. Поросячий визг, блеяние овец и мычание бычков и тёлок слышалось во всех концах деревни. Слух о предстоящей переписи скота моментально разлетелся по огромному в триста дворов поселению.

Ранним утром Алёна со Стёпкой отнесли в баню ведро пойла, сдобренного картошкой и буханкой ржаного хлеба для свиньи и большой мешок сена для овец, чтобы от пуза наелись и не выдали хозяев своим блеянием и хрюканием.

Проверяющие в летние бани никогда не ходили, но на подворье заглядывали во все углы и щели.

Андрей всегда старался наладить с проверяющими отношения: выставлял на стол блюдо белоснежных аппетитных пахнущих груздей, бутылку казённой водки и приглашал к столу.

– Нет, нет! Мы на работе – нам нельзя. Вот разве на обратном пути заглянем.

– Заходите! Заходите! Ждать буду.

И проверяющие заходили. Кто же откажется выпить и закусить на дармовщину. Выпив, жаловались на свою тяжёлую и не благодарную работу. И уходили, пошатываясь, после опустошённой второй или третей бутылки.

Стёпка неожиданно для домашних стал вдруг пописывать статейки, то про построенную за рекой новую колхозную ферму, то про строительство аэродрома за колхозным током, то сочинял стихи и всё отсылал в районную газету.