ГенералЪ-композиторЪ. Клингер Иван Андреевич

Я даже не помню, чтобы он когда-нибудь поцеловал нас, тогда как это было бы вполне естественно, принимая во внимание и его отношение к нашей семье, и наш малолетний возраст в первый период знакомства с нами. Тяжело мне вспоминать дальнейшие события. Сердце до сих пор с болью сжимается при одной мысли об отъезде Ивана Андреевича из Курска в деревню, в семью своих старых друзей, дочь ко-торых была его крестницей. Там он жил до конца своих дней, был членом семьи. Он был бы вероятно счастлив, если бы не одно обстоятельство: разбитый параличом, одновремен-но с ногою, рука совершенно отказалась служить его музыкальным занятием.

И вот он роздал часть своих гитар и нот ученикам моего отца, потом отдал и оставшиеся у него по-следние ноты и гитары – все лучшее, что у него было – отцу. Оставил он себе только одну любимую гитару, которую и увел в деревню. Я не могу представить себе того состояния, ко-торое он пережил, расставаясь с гитарой, – он, бывший всю жизнь истинным пионером лю-бимого инструмента. К каждой тетрадке нот он относился, как к живому существу, с каждой из них у него были связаны воспоминания. Ведь это была его живая хронология, поэзия его жизни. Музыка наполняло его одинокую, но не бесцветную жизнь. Прощаясь со своими со-кровищами, старик ни слова не сказал в этом смысле, но и без слов ясно было, чего стоило ему прощание с любимым инструментом. Картина этого прощания глубоко потрясла моего отца, настолько потрясла, что его, страстного любителя гитары, не обрадовал даже тот факт, что его музыкальная библиотека значительно пополнилась редкой музыкой и он сделался обладателем чудных гитар. Да простят мне друзья Ивана Андреевича, доставившие ему в последние годы жизни семейную обстановку, согревшие горячею привязанностью его ста-рость, если я скажу: «Ему было хорошо, но не вполне»: ведь он не мог играть на гитаре, а следовательно и не мог быть вполне счастлив! Он, может быть, не произнес ни одной жа-лобы, и даже наверное так, но не страдать он не мог. Я помню один вечер. Иван Андреевич взял в руки гитару, сел с нею и взял несколько аккордов… Я никогда не забуду выражения его лица в этот момент; мне было тогда всего лет 11—12, но впечатление оказалось настоль-ко сильным, что сохранилось до сих пор с прежнею свежестью. Сколько было глубокого, но затаенного страдания написано на этом лице!.. Страдание в нем соединялось с покорно-стью судьбе, так как Иван Андреевич никогда не роптал, какие-бы нравственные и физиче-ские страдания он ни переживал.