Письма с Истра

Сердце всегда отвечает на это одинаково, мне по-прежнему больно встречаться даже взглядом с теми, кто, как я, находится в добровольном или принудительном изгнании. Я стараюсь выходить на Университетской только в послеполуденный час. Именно тогда поток туристов иссякает, площадь заполняется аборигенами, спешащими по своим делам, и я спокойно прохаживаюсь меж магазинчиками, заглядываю на лотки с прессой, иногда покупаю газету. Местный язык я знаю все еще плохо, но торгаши готовы предложить газеты со всего континента, те, что не смогу прочесть: «Эль Паис», «Таймс», «Либерасьон», «Репубблику», «Дагбладдет».

Я рассматриваю картинки, усевшись в ожидании трамвая; вид у меня, верно, дурацкий. Но, кажется, это смущает лишь одного меня.

Позванивая, прибывает трамвай, подвозя меня до жилого комплекса «Паруса», в котором расположен лагерь беженцев; вместе со мной сходит еще несколько стершихся лиц, исчезающих в обшарпанных подъездах. Еще десять минут пути, и вот корпус шестнадцать, бетонная плита в десять этажей и пятнадцать подъездов.

Я дома.

Нет, не дома, конечно. Вернее…. Я всегда начинаю противоречить себе, когда пытаюсь разложить по полочкам случившееся за последние одиннадцать месяцев. До сих пор не могу принять происшедшее, Анна говорит, никто не сможет, на это нужны не годы даже, десятилетия. Я только раз пошутил над этим: мне пятьдесят три, это что же, до самой смерти? И смолк, Анна подсела, обдав теплым кокосовым запахом. Сказала просто: «Если принять не получится, попробуй хоть посмотреть со стороны.

Разобраться, что было, что стало: положи на одну ладонь прошлое, на другую будущее и сравни». Первый раз я слышал от нее такие слова, обычно она шутила, или меняла тему, порхала по поверхности, подобно бабочке, боявшейся и взлететь повыше к солнцу и опуститься на землю, видя свою гибель и там, и там. Сейчас коснулась крылом земли – и тут же замолчав, улыбнулась, воспарила ввысь, взъерошила черные пряди начавших быстро седеть волос. Спохватилась, у нее встреча, надо собираться. С порога еще раз напомнила о руках и упорхнула.

Анна, не земная, не небесная, розовое облако, облекшееся в тугую плоть, наверное, с тебя я и начну.

Мы познакомились в первый же день моего прибытия, но тогда я не замечал лиц и не запоминал имен. Все смешалось, тронувшись с мест, завертелось, закружилось в шальном танго, пластинку заело, но никто не замечал этого, продолжая безумный танец.

В аэропорт меня доставили в автозаке.